Содержание:

Биография и воспоминания

Поэт на войне. Часть 3. Выпуск 7

В «экспедиционном корпусе», Англия и Франция Николая Гумилёва — 1917-1918

ВСТУПЛЕНИЕ

Третья, заключительная часть документальной хроники «Поэт на войне» будет посвящена военной службе Николая Гумилева за границей, после откомандирования его в состав Русского экспедиционного корпуса в мае 1917 года. О том, как и почему он попал в этот корпус, было рассказано в предыдущем выпуске1. Вместе с тем, свидетельств и воспоминаний о службе Гумилева во Франции сохранилось очень немного. К счастью, перед своим возвращением в Россию в 1918 году, Гумилев оставил заметное количество материалов, как творческого, так и служебного характера, у своих друзей во Франции и Англии. Большинство их было опубликовано в эмигрантской печати, почти все они вошли в четырехтомник сочинений поэта, подготовленный Глебом Струве и изданный в Вашингтоне в период с 1962 по 1968 годы2. Оставленное за рубежом творческое наследие Гумилева достаточно обширно. Оно включает в себя несколько рукописных альбомов стихотворений, черновые автографы стихотворных, прозаических, критических и драматургических сочинений. Меньшая часть этого наследия была издана самим поэтом после возвращения в Россию. Большая же часть попала в печать благодаря друзьям и исследователям его творчества после трагической гибели поэта на Родине; естественно, что вначале публикации эти вышли на чужбине. По количеству созданных на протяжении этого заграничного года произведений у читателя может сложиться впечатление, что служба Гумилева там была необременительной, чуть ли не «курортом» или «творческой командировкой». До сих пор ни одним из исследователей не было предпринято ни единой попытки досконально разобраться, в чем состояла его служба во Франции и Англии на протяжении 1917-1918 годов. Исключение составляют отдельные публикации И. Курляндского архивных документов3, но они изолированы от «хроники» повседневной жизни Николая Гумилева и не позволяют создать цельную картину. Автор данной публикации поставил перед собой задачу попытаться заполнить эту лакуну. Сразу хочу оговориться: чтобы ее решить, оказалось необходимым расширить «круг поиска», привлечь множество дополнительных материалов «исторического характера». Ведь для подавляющего числа читателей само понятие — «Русский экспедиционный корпус»4, ни о чем не говорит. Не разобравшись в этом вопросе, невозможно понять то положение, которое, по стечению обстоятельств, Гумилев занял в его структуре. Замечу — положение, по-своему, уникальное, и оно не могло не наложить отпечаток на всю его дальнейшую короткую жизнь. При этом до сих пор в биографии этого периода остается множество «темных мест», на основе которых в последнее время возникают различные спекулятивные публикации. Автор надеется, что благодаря данной работе, рано или поздно, их удастся раскрыть объективно. По ходу дела эти «темные места» будут обозначены.

Дальнейший рассказ (как и в предыдущих частях) будет выстроен строго хронологически, с привлечением исключительно подлинных документов и заслуживающих доверия немногочисленных воспоминаний. Естественно, будет использовано сохранившееся эпистолярное и литературное наследие Николая Гумилева этого периода. Выявленные реалии повседневной жизни Гумилева в Париже и Лондоне позволили взглянуть на некоторые написанные там произведения с отличной от общепринятой точки зрения.

Предыдущий выпуск завершился «приветом из Бергена» Ларисе Рейснер: «…Скоро (но когда неизвестно) думаю ехать дальше. В Лондоне остановлюсь. <…> Стихи все прибавляются. <…> Здесь горы, но какие-то неприятные, не знаю, чего не достает, может быть солнца. Вообще Норвегия мне не понравилась, куда же ей до Швеции. Та — игрушечка. Ну, до свиданья, развлекайтесь, но не занимайтесь политикой. Преданный Вам Н. Гумилев». Возможно, симпатичный норвежский городок Берген Гумилеву не понравился, так как у него он ассоциировался с «немецким городом», городом противника. Ведь в 1360 году в Бергене было создано самое северное представительство немецкого Ганзейского союза, и город превратился в важный торговый центр. В административных зданиях размещались клерки из многих стран Европы, особенно из Германии.


Общий вид Бергена и его Ганзейская часть — Брюгген.

Открытка из Бергена была отправлена Гумилевым 5 июня по новому стилю — все дальнейшие даты будут приводиться, если особо не оговаривается, по новому, европейскому стилю. Что касается рекомендации — «не заниматься политикой», то пожелание это не было исполнено как адресатом открытки, так и ее автором. На этот год жизни поэта пришлись важнейшие политические события жизни планеты, особенно нашей страны, в XX веке, и Гумилев невольно оказался в эпицентре этой политической жизни, которой в настоящем выпуске мы не можем не коснуться. Чрезвычайный интерес представляют многочисленные поступавшие во Францию из России документы, а также то, как на них реагировали русские военные представительства в Париже. Так получилось, что почти вся эта корреспонденция проходила через руки Николая Гумилева. Более того, ему, как хорошо владевшему пером, часто приходилось предварительно подготавливать или редактировать ряд документов и приказов, о чем свидетельствуют сохранившиеся в архиве его многочисленные, своеобразные автографы. В дальнейшем о них будет рассказано.

Но пока поэт задержался в Норвегии, возможно, дожидаясь ближайшего парохода в Англию или выполняя какие-то поручения (о чем будет сказано ниже), необходимо хотя бы кратко рассказать о том, как формировался и где располагался Русский экспедиционный корпус, куда он был откомандирован. Думаю, полезным будет также упоминание о тех боевых действиях, в которых русские войска успели принять участие, о той атмосфере, которая сложилась в воинских частях к моменту прибытия Гумилева во Францию, то есть к июлю 1917 года. Именно это во многом определило как характер его дальнейшей службы во Франции, так и судьбы тысяч русских солдат и офицеров, волею случая оказавшихся на Европейском театре военных действий.

ИСТОРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Не намереваясь излагать всю историю Первой мировой войны, или, как ее тогда называли — Великой войны, отмечу однако, что до сих пор для подавляющего большинства россиян (думаю — не только одних россиян), этот исторический период остается «темным пятном». Не составляет исключения и автор этой публикации. Когда в начале своих изысканий я попытался обнаружить монографии по ее истории, выяснилось, что они, практически, отсутствуют5. А то, что есть — крайне идеологизированно (это в равной степени относится и к некоторым ныне изредка появляющимся публикациям, отличающимся иногда — только переменой «знака»).

Еще меньше литературы,касающейся истории «Русского экспедиционного корпуса». В советские времена вышло единственное «исследование» на эту тему, книга Д. У. Лисовенко6 с красноречивым названием — «Их хотели лишить Родины». Хотя ее автор сам был участником событий, но изложенная там история слишком далека от действительности, полна передергиваний и искажений фактов. Хотя, при внимательном ее прочтении, после изучения соответствующих документов, находишь очевидный ответ на заданный в названии вопрос — кто лишил родины тысячи своих соотечественников. Менее известна еще одна, вышедшая в советские времена книга нашего выдающегося (без кавычек!) соотечественника, маршала Советского Союза, Министра обороны Р. Я. Малиновского7. Он также был участником событий во Франции, с первого до последнего дня. Буквально — до последнего, так как он храбро воевал в состав «Русского легиона» после расформирования «Экспедиционного корпуса» в 1918 году, заслужил боевые французские награды и участвовал в параде Победы 11 ноября 1918 года после заключения Компьенского перемирия8, ознаменовавшего окончание Первой мировой войны и обеспечившего, в том числе, освобождение России от кабальных условий заключенного большевиками предательского «Брестского мира», хотя бы относительное сохранение территориальной целостности государства. Пожалуй, Малиновский был единственным русским солдатом (военачальником), участвовавшим в парадах Победы после окончания двух мировых войн. Книга эта — автобиографическая повесть (хотя все действующие лица, кроме главного героя, названы своими подлинными именами), достаточно честная, хотя, конечно, с соответствующим идеологическим обрамлением. Но пользоваться ею как историческим источником не представляется возможным.k3 В определенном смысле, любопытны воспоминания графа и генерала А. А. Игнатьева9, в пору описываемых нами событий занимавшего важный пост Военного Агента во Франции — его имя будет часто встречаться в цитируемых документах. Позже он перешел на сторону большевиков, откупившись как крупной денежной суммой, сохраненной на своих личных счетах в частных банках Франции, так и, видимо, кое-чем иным, не менее существенным, об этом будет сказано ниже. История достаточно темная, и в своих воспоминаниях Игнатьев о многих своих действиях во Франции умалчивает, представляя себя «честным патриотом», сочувствовавшим большевикам, «защитником интересов России».

К счастью, предпринятый автором настоящей публикации поиск позволил обнаружить изданную в 1933 году во Франции полузабытую книгу «Русские отряды на французском и македонском фронтах. 1916-1918 гг.»10. Ее автор — генерал от инфантерии Юрий Никифорович Данилов11. Особую ценность книге Данилова придает то, что, как он пишет, «при составлении настоящего труда главнейшими источниками служили дела Военно-Исторического Архива Французского Военного Министерства (изучено свыше 150-ти дел)». Так как при написании данной работы моим главным источником служили материалы, хранящиеся в РГВИА, оказалось возможным сравнить документы и проанализировать книгу Данилова, убедившись при этом, что никакой подтасовки источников в ней нет. Одновременно удалось оценить качество и полноту состава документов по «Экспедиционному корпусу», хранящихся в России. По моему мнению, он ничем не уступает французским архивам, в которых поработать, к сожалению, пока не удалось, хотя было бы очень желательно12. Приведенная ниже, необходимая для ориентировки в рассказе о пребывании Гумилева во Франции, краткая история «Русского экспедиционного корпуса» опирается, в основном, на материалы книги Данилова. Книга эта настолько интересна и важна, что я первоначально, в «исторической» части, включил многочисленные цитаты из нее. Однако эта дополнительная «нагрузка» перегружала текст и уводила читателя от основной темы публикации. Поэтому ограничусь ниже лишь относительно краткой хроникой событий, опирающейся на эту книгу. Безусловно, ее следовало бы у нас переиздать, так как аналогов у нее — нет. Если этого не сделать, очень важная страница отечественной истории, затронувшая судьбы многих десятков тысяч наших соотечественников, так и останется надолго, если не навсегда — «темной страницей». Ведь именно с них началась массовая русская эмиграция 20-го века, а не с тех, кто покинул страну после революции и гражданской войны, так называемая «первая волна эмиграции». Важно заявить, что была до нее и «нулевая волна», целиком лежащая на совести большевиков, бросивших простых солдат-мужиков на произвол судьбы. Эмигранты не по своей воле. Их вывезли во Францию для оказания помощи союзникам России, их встречали во Франции — цветами, а потом Родина — бросила их на произвол судьбы. Проливавшие кровь в Европе за честь России, они оказались забытыми у нас. Как оставшиеся во Франции их потомки, так и французы почитают русских солдат до сих пор. Обратите внимание на титульный лист книги Данилова, где сказано: «Доход от продажи книги поступает в фонд для постройки памятника русским воинам на военном кладбище в Шампани». Мемориальное кладбище русских воинов в Шампани было создано и до сих пор любовно поддерживается; символично, что построенная там русская православная церковь была освящена в 1937 году, когда в СССР достигла пика кампания разоблачения «врагов народа», среди которых наверняка было множество тех, кто воевал во Франции и вернулся в Россию. Многие страницы книги Ю. Данилова посвящены описанию боевых подвигов русских солдат и офицеров во Франции и Македонии, которые не должны быть забыты.


Ю. Н. Данилов и титульный лист его книги, посвященной истории «Русского экспедиционного корпуса».

Нельзя также не отметить прекрасный фотоальбом, изданный во Франции, который удалось получить только в конце подготовки этой публикации. Он так и называется: «Русский экспедиционный корпус во Франции и Салониках. 1916-1918»13. Альбом подготовили два русских француза, постоянно проживающих в Париже. Часть приведенных ниже иллюстраций взята из него. Назову, наконец, прошедший по телеэкранам фильм «Погибли за Францию», в котором кратко рассказывается о судьбах некоторых участников «Русского экспедиционного корпуса»14, как навсегда оставшихся во Франции, так и вернувшихся в Россию; о последних рассказывает дочь маршала Р. Малиновского. Однако имя Гумилева в фильме ни разу не упоминается.

Прежде чем начать краткий рассказ о том, как попали во Францию русские экспедиционные войска, напомню несколько «азбучных» истин и оговорю используемую мною «терминологию». Данилов рассматривал Первую мировую войну как столкновение двух сформировавшихся военных Союзов: Союза центральных государств (Германия, Австро-Венгрия, Османская империя и Болгария) и Союза стран согласия (Франция, Англия и Россия). Для последнего союза в советской историографии было принято употреблять почти ругательное выражение — страны Антанты, которые коварно ополчились на молодую Советскую республику после победы Октябрьской революции. Следует заметить, что слова «Антанта» и «Согласие» — синонимы. Ведь по-французски слово «entente» и означает — «согласие». В советской исторической науке интервенция Антанты в Россию всегда рассматривалась как вторжение, направленное против российского государства («Советской России», отождествляемой с Россией вообще). Фактически же, интервенция, как и всякое вмешательство, было направлено против одних сил внутри России в пользу других, российских же сил, которые рассматривались как правопреемники правительства России — одной из стран-учредительниц Антанты, или Союза стран согласия. Через призму времени, можно только сожалеть, что законная помощь России со стороны стран Согласия оказалась малоэффективной, и авторитет России как надежного партнера в международных отношениях восстановить в полной мере не удается до сих пор. В 1914 году такой авторитет у нее, безусловно, был.


Плакат 1914 года, изображающий Союз стран согласия — Антанту.

ПОЯВЛЕНИЕ РУССКИХ ВОЙСК НА ЗАПАДНОМ ФРОНТЕ

В трех последующих главах имя главного героя рассказа, Николая Гумилева, упоминаться будет редко, но, как мне кажется, читателю будет небезынтересно (и важно) узнать об истории появления русских воинских частей на западном фронте, а также об их участии в боевых действиях во Франции и Македонии. Ведь объективно тема эта почти не освещена в отечественной литературе. Убежден, что сам Гумилев, прежде чем подать заявление о своем переводе в эти части, хорошо был осведомлен о тех военных операциях, в которых ему, возможно, предстояло принять участие. Не его вина, что планы эти реализовались не совсем так, как он предполагал, но судьба поместила поэта в своеобразную диспозицию, находясь в которой он смог погрузиться в ряд трагических хитросплетений российской политической жизни. Именно погрузиться, а не разобраться — объективно разобраться во всем этом, по-моему, до сих пор не может ни один политик или историк. Поэтому мне показалось важным дать краткую хронику совместных действий стран Согласия, вылившихся в 1916 году в отправку во Францию русских экспедиционных войск. При изложении событий я буду опираться на упомянутую книгу Ю. Н. Данилова, дополнительно не приводя многочисленных ссылок на конкретные страницы книги. Частично указанная книга будет цитироваться дословно, а частично излагается ее краткое содержание; при этом точные цитаты из книги Ю. Н. Данилова выделены «курсивом»15.

«Начавшаяся в 1914-м году война сложилась для Франции в начале весьма неблагоприятно. Стремительное и победоносное вторжение через Бельгию германцев создало смертельную опасность для обойденных с севера французских вооруженных сил. Враг весьма скоро стал угрожать Парижу — столице и сердцу Франции. Союзники Франции спешили ей на помощь. Соглашением 1893-го года, Россия и Франция обязались друг перед другом, при первом известии об общей мобилизации враждебного им Союза Центральных Держав, мобилизовать все свои вооруженные силы и сосредоточить их к угрожаемым границам. Затем, в целях согласования их дальнейших шагов, было установлено, что, в случае нападения Германии или другой Державы Центрального Союза, поддержанной Германией, на Францию или Россию, другое из только что названных государств должно придти первому, подвергшемуся нападению, на помощь и использовать все свободные силы для действия против Германии. Факт нападения Германии на Францию в августе 1914-го года был налицо, и потому Россия, которой к тому же была уже объявлена Германией война, обязывалась к выполнению своих договорных по отношению к Франции обязательств. <…> Во исполнение установленного соглашения, русские армии Северо-Западного фронта, в составе 9-ти полевых корпусов, под начальством генерала Жилинского, которому было вверено во время войны главное командование армиями Северо-Западного фронта, начали наступление в Восточную Пруссию 17-го августа (н. стиля), или на 16-й день мобилизации французской армии. При этом для 2-й русской армии, наступавшей в обход Мазурских озер с юга, в конечном итоге, было установлено направление на Зенсбург-Алленштейн. Этим наступлением в полной мере выполнились первоначальные обязательства России по отношению к ее союзнице — Франции. Русское наступление в Восточную Пруссию вынудило, как известно, германцев снять с их западного фронта два полевых корпуса и одну кавалерийскую дивизию для спешной переброски на восточно-русский фронт. При этом на Восточно-Прусском театре военных действий, немцы принуждены были сосредоточить армию, значительно превышавшую те 5-6 корпусов, о которых говорилось на межсоюзных совещаниях».

Напомню, что именно с участия в этой операции Николай Гумилев начал свою воинскую службу рядовым-вольноопределяющимся в составе Гвардейского Уланского кавалерийского полка осенью 1914-го года16. Не будем здесь останавливаться на просчетах русского командования, на том, что это наступление обошлось России очень дорого, так как была полностью разбита 2-я Армия А. В. Самсонова, потери (убитыми, ранеными и пленными) составили более 80000 человек. Приведем слова французского маршала Фоша: «Все, как и мы, будут помнить, что в первые годы войны развитие наших успехов было достигнуто только благодаря содействию русской армии и ее преданности нашему общему делу».

В тяжелом положении оказалась и Англия. «Уже в телеграмме российского министра иностранных дел С. Д. Сазонова послу в Париже А. П. Извольскому от 17/30 августа 1914 г. сообщалось: „В поисках средств, которые могли бы укрепить военное положение союзников на сухопутном фронте, лондонское правительство предложило телеграфно своему послу в Петербурге сэру Бьюкенену позондировать у русского министра иностранных дел С. Д. Сазонова почву, не представится ли возможным отправить через Архангельск во Францию 3 или 4 русских корпуса, перевозку которых Англия бралась осуществить в недельный срок“. Не говоря уже о том, что Архангельск являлся, особенно по тому времени, портом, совершенно неприспособленным для такого рода интенсивной перевозки, данный проект, переданный на заключение русской Ставки, оказался неосуществимым вследствие полной невозможности, с одной стороны, спешного выделения из состава Действующей Армии стольких войск в период величайшего их напряжения на фронте, а с другой — отдаленности войск азиатских округов, где только и имелись еще корпуса, не получившие к тому времени боевого предназначения. Приведенный факт интересен для нас в том смысле, что им удостоверяется стремление наших западных союзников уже в первые недели войны привлечь русские войска к участию в непосредственных действиях на западном фронте».

Следующее обращение к России «совпало с заметным ухудшением военного положения Сербии. Еще в ноябре 1914-го года сербское и черногорское правительства обратились к союзникам с просьбой о помощи присылкой русского корпуса на Дунай и высадкой англо-французского десанта в Рагузе, но исполнение этой просьбы было в то время признано нецелесообразным с общей точки зрения союзников. Однако, уже в начале февраля 1915-го года <…> английский первый министр Ллойд-Джордж неожиданно поставил на обсуждение вопрос о немедленной отправке на помощь Сербии объединенного корпуса, в составе войск Англии, России и Франции. По мнению автора предложения, такая активная помощь Сербии должна была побудить не только Грецию, но и Румынию, а также Болгарию примкнуть немедленно к Державам Согласия. В этом случае соединенные силы всех названных Держав могли бы составить столь внушительную наступательную силу, которая, будучи двинута с юга против Австрии, имела бы возможность решительно изменить всю обстановку войны. Французский военный министр того времени А. Мильеран не выразил сочувствия этой идее, опасаясь, по-видимому, в результате принятия этого плана, неизбежного ослабления войск на французском фронте. Русская Ставка, на заключение которой был передан этот вопрос, также встретила английское предложение с чувством некоторого недоверия. <…> Однако не сочувственное отношение греческого правительства к высадке союзных войск в Салониках и отказ его присоединиться немедленно к Державам Согласия явились причиною оставления плана Ллойд-Джорджа без исполнения». В течение 1915 года было предпринято еще несколько попыток привлечь Россию к участию в войне на Балканах, в Салоникской экспедиции, однако ряд стратегических «соображений, в общей их совокупности, вынудили в начале октября Императора Николая II-го, который к тому времени возложил на себя обязанности Верховного Главнокомандующего Русской Действующей армией, отправить своим западным союзникам телеграмму о невозможности отправки русских войск на Балканы. <…> К этому времени (октябрь 1915-го года) во Франции произошло крушение кабинета Вивиани, и во главе нового правительства стал A. Бриан — горячий сторонник посылки союзных войск в Македонию и высадки их в Салониках. Под влиянием этого незаурядного государственного деятеля и его новой политики посылка англо-французских союзных войск в Македонию была решена окончательно. <…> Так было положено начало новому Салоникскому фронту, на котором в 1916-м году появились наши войска. <…> В конце декабря, в целях облегчения положения истекавшей кровью Сербии, русской армией была сделана самостоятельная попытка отвлечь внимание неприятеля от Балкан и, в случае удачи, попробовать пробиться через австрийские укрепленные позиции Трембовля-Чертков. Произведенная, при крайне тяжелых климатических условиях, без достаточной артиллерийской подготовки, операция эта закончилась для нас, к сожалению, крупными потерями, которые определились в 50 тысяч человек. Сербской армии суждено было свершить свой крестный путь до конца, чтобы вновь возродиться на о. Корфу, для дальнейшего участия в войне на Салоникском фронте».

Окончательно план посылки русских войск на Запад был принят и реализован после посылки из Франции в Россию специальной миссии: «Осенью 1915-го года в Россию выехал известный французский политический деятель Поль Думер (бывший впоследствии президентом Французской Республики). <…> В списке задач, которые были вверены Думеру, числилось также поручение попытаться получить согласие русского правительства на отправку во Францию невооруженных людей, обязанных военною службою, как бы в обмен на вооружение, в котором, как известно, в то время очень нуждалась русская армия. П. Думер полагал просить о постепенной отправке на французский фронт 300 тысяч русских мобилизованных людей. Трудно сказать, в каких сферах родился этот своеобразный проект, но, насколько можно судить, во французской главной квартире ему не сочувствовали, находя в этом проекте не только разного рода технические трудности, но считая его и с моральной стороны мало пригодным. <…> Упомянутая поездка состоялась в декабре месяце. Нельзя сказать, чтобы изложенное предложение П. Думера встретило сочувственное к себе отношение в русских военных сферах, видевших в данном проекте прежде всего желание использовать русских солдат на западном фронте. <…> Настойчиво, однако, преследуя свою задачу, П. Думер выехал из Петрограда в Ставку, для доведения своего предложения до сведения Императора Николая II и его начальника штаба генерала Алексеева. <…> Император Николай, выразив пожелание придти на помощь Франции, дал, однако, понять своему собеседнику, что, в вопросе об отправке русских солдат во Францию, ему, по всей вероятности, придется встретиться с некоторым сопротивлением генерала Алексеева, с которым он и посоветовал Думеру сговориться. „Я очень скоро убедился в том“ — писал в своей телеграмме Думер, „что решение данного вопроса будет зависеть от взгляда последнего“. 14-го декабря Думер имел личное свидание с генералом Алексеевым. <…> Думер, во время своей беседы с генералом Алексеевым, указывал на большие потери французов и их опасения за последствия возможного прорыва германцами линии, весьма близкой к сердцу Франции. В распоряжении французского правительства имеются все средства для успешного продолжения борьбы, за исключением достаточного числа людей, за которыми оно и решилось обратиться к своему союзнику — России. <…> Генерал Алексеев, и без того не сочувствовавший посылке русских войск в отдельные заграничные экспедиции, был особенно неприятно поражен мыслью об обмене живых людей на бездушные предметы оружия. Лишь крайняя финансовая и материальная зависимость России от Франции, а также искреннее желание оказать последней посильную помощь и сохранить добрые отношения, заставили генерала Алексеева признать возможным произвести опыт формирования и посылки на французский фронт не более, однако, двух полков пехоты с двумя запасными батальонами. Генерал Алексеев полагал, что намеченный им опыт может дать указания для будущего отношения к возбужденному вопросу. <…>

В своей телеграмме от 15 декабря Думер сообщает, что в принципе посылка на французский фронт русских солдат, в распоряжение правительства Республики принята, под условием выполнения немедленного предварительного опыта. Русские солдаты будут отправлены во Францию не как отдельные люди, для размещения их во французских корпусах, но в виде особых русских воинских частей, с русскими кадрами, которые должны быть только дополнены французскими офицерами. Отправляемые воинские части должны быть вооружены во Франции ружьями, принятыми во французских войсках. Французское правительство обязуется принять на свое попечение перевозку русских войск морским путем и обеспечить безопасность перевозимых. Число солдат, подлежащих перевозке во Францию, сообщал Думер, как кажется, может быть доведено до 40 тысяч в месяц. Но, во всяком случае, такой интенсивности перевозка не может быть достигнута в зимние месяцы, вследствие портовых затруднений и необходимости произвести предварительный опыт, с целью выяснения вопроса: во-первых, как будут себя чувствовать русские солдаты, вдали от их страны, и, во-вторых, насколько целесообразной окажется вообще принятая система. Намечаемый опыт будет произведен в следующих условиях. Немедленная отправка из России во Францию одной бригады пехоты, составленной из двух полков, с одним или двумя запасными батальонами. Бригада будет иметь во главе русского генерала, а каждый полк — русского полковника и некоторый кадр русских офицеров. Недостающий до штатов военного времени кадр офицеров должен быть дополнен французскими офицерами. Во Франции, в пункте, например, высадки русских войск, должна быть организована русская „база“, под начальством русского генерала или полковника, гарнизон которой составят русские запасные батальоны. Через самое короткое время, после выступления русской бригады на фронт, можно будет судить об условиях сотрудничества русских Императорских войск на французском фронте. Время, затраченное на производство данного опыта, не может считаться потерянным, так как отправка войск из Архангельска в течение зимних месяцев не может быть значительной. <…>

Во исполнение принятого решения, в России было приступлено в январе 1916-го года к формированию Особой пехотной бригады (впоследствии 1-ой Особой русской бригады). Штаб и 1-й полк намечено было формировать в Москве, а 2-й полк — в Самаре. Части бригады формировались преимущественно из ближайших запасных батальонов, то есть из солдат, не получивших еще боевого крещения. Едва ли порядок этот можно было признать правильным. Следует также заметить, что, соответственно районам комплектования, 1-й полк был укомплектован в подавляющем числе из элемента фабрично-заводского (подмосковный район); 2-й же полк был составлен из людей, связанных по преимуществу с крестьянством. Разнородный солдатский состав полков несомненно отразился на общей физиономии той и другой части и на отношениях их к последующим событиям. Начальником бригады был назначен генерал-майор Лохвицкий, выказавший свои прекрасные боевые качества на русском фронте и уже награжденный на русском фронте орденом Св. Георгия 4-й степени; командиром 1-го особого полка — полковник Нечволодов и командиром 2-го особого полка — полковник Дьяконов. <…> Личный состав 1-й бригады (вместе с запасным батальоном) по штатам был определен следующими цифрами: 1 генерал, 180 штаб- и обер-офицеров и 8762 солдат; из них — 84 офицера и 8577 солдат русских, к которым должны были быть добавлены 96 младших офицеров и 185 солдат из состава французской армии. Бригада была прекрасно обмундирована: она снабжена была двойным комплектом обмундирования и сапог. На каждую роту имелось по одной походной кухне. Вооружение и все остальное имущество, части бригады должны были получить во Франции. Вследствие зимнего времени, препятствовавшего отправлению из Архангельска, бригада, с согласия Японского правительства, должна была следовать по железной дороге через Иркутск и Куанчендзы до Дайрена17; далее же морем — до Марселя. Таким образом, части бригады должны были совершить путь от Москвы кругом Азии до Марселя, расстоянием более 30 тысяч верст. Посадка первого эшелона в Москве произошла 3-го февраля. Прибытие в Дайрен того же эшелона рассчитано было на февраль же; оттуда отправка во Францию на трех французских пароходах. Посадка на корабли в Дайрене началась в 16 часов 15 февраля 1916 года. Продолжительность морского переезда исчислялась, при скорости в 11 узлов, около 60 дней. Расчеты эти оправдались достаточно точно, с запозданием лишь в несколько дней, понадобившихся для улаживания местных затруднений, возникших с местными японскими властями. 20 Апреля 1916-го года, состоявший при русской Ставке французский генерал По мог уже представить Государю Императору приказ генерала Жоффра о прибытии русской бригады во Францию. Император Николай II выразил по этому случаю уверенность, что бригада покажет себя достойной, сражаясь бок о бок с частями французской армии, которая в свою очередь, служит в России предметом особого восхищения».

Помимо трех французских пароходов, в переходе участвовали и два русских парохода. Любопытное совпадение: одним из этих пароходов был тот самый «Тамбов», на котором Гумилев отправился в экспедицию в Абиссинию в 1913 году. И маршрут «Тамбова» был почти тот же, только в противоположном направлении. В 1913 году «Тамбов», отчалив из Одессы, прошел Средиземное море, Суэцкий канал, Красное море, сделал остановку в Джибути, где Гумилев с Колей Сверчковым сошли на берег18, и далее, обогнув Индию, Цейлон, Китай, прибыл во Владивосток. В 1916 году пароходы с русскими войсками делали остановки в Сайгоне, Сингапуре, Коломбо, Джибути (на рейде), Суэце. Далее — был Марсель. Единственно, в чем сходятся все описания (у Лисовенко, Малиновского и Данилова), это исключительно дружественная встреча русских войск, высадившихся в Марселе. При этом наиболее лаконичен — Данилов: «Высадка частей русской бригады произвела не только в Марселе, но и во всей Франции выдающееся по силе впечатление. Внешний вид и выправка русских солдат восхищали французов. Чествование прибывших носило глубоко трогательный характер. Вся Франция воспряла духом, и газеты были полны восторженных отзывов о русской мощи и силе. Отголоском этих торжеств в России служила русская пресса, вторившая этому праздничному настроению. Французский военный агент в Петрограде подробно сообщал в Париж об отзывчивости русских газет. И, таким образом, факт прибытия во Францию русских войск явился новым звеном, скрепившим дружеские отношения двух великих союзных государств». Думаю, что с этими сообщениям в русской прессе был знаком и Гумилев, служивший в это время в Гусарском полку, на территории Латвии. Напомню, что осенью 1916-го года Гусарский полк оказался в одной бригаде со 2-й Особой пехотной дивизией, готовившейся к отправке во Францию. Не исключено, что это соседство двух боевых подразделений и контакты с офицерами дивизии могли послужить для Гумилева толчком к принятому впоследствии решению попасть в состав русских экспедиционных войск.


Прибытие 1-й Особой бригады в Марсель 20 апреля 1916 года. Солдаты на корабле. Перед кораблем «Латуш-Тревилем» — русский полковой оркестр. Командующий генерал Лохвицкий с французским генералом Гиацинтом Коке.
Архив Андрея Корлякова из альбома РУССКИЙ ЭКСПЕДИЦИОННЫЙ КОРПУС ВО ФРАНЦИИ И В САЛОНИКАХ, 1916-1919 - авторы-составители Андрей Корляков и Жерар Горохов, ИМКА-ПРЕСС, Париж, 2003.

Более восторженно о встрече рассказывает Д. У. Лисовенко19: «С раннего утра 20 апреля улицы Марселя были переполнены народом. В открытых окнах и на балконах всех этажей ярко пестрели платья по-праздничному одетых горожан. Огромные толпы людей заполнили центральные улицы и непрерывным потоком направились в порт. Французский народ радостно встретил русских солдат. Пароходы один за другим медленно подходили к причалам. Все солдаты стояли на палубах. Звуки военного оркестра и приветствия многотысячной толпы смешались с громким „ура“ с пароходов. Оркестр исполнял „Марсельезу“ и русский гимн, а толпы людей, стоявших в порту, с нарастающим ликованием кричали: „Да здравствует Россия! Да здравствует Россия!“ Солдаты бригады были взволнованы такой теплой встречей, и неудержимо громкое „ура“, пока пароходы подходили к причалам, потрясало воздух. Высадка полков прошла быстро и образцово. <…> Затем начался переход по городу в большой и благоустроенный лагерь Мирабо. Все улицы города были заполнены народом, который бурно приветствовал русских солдат. Сотни и тысячи граждан кричали: „Да здравствует Россия!“ Дети на руках отцов и матерей смеялись, махая ручонками. Со всех балконов и из открытых окон под ноги солдатам сыпались цветы. Лица людей всех возрастов радостно сияли. Многие мужчины и женщины врывались в ряды солдат, горячо пожимали им руки, дарили цветы и маршировали вместе с ними по улицам. В искренности такой встречи нельзя было сомневаться».


Парадный марш русской 1-й Особой бригады по улицам Марселя 20 апреля 1916 года.
Архив Андрея Корлякова из альбома РУССКИЙ ЭКСПЕДИЦИОННЫЙ КОРПУС ВО ФРАНЦИИ И В САЛОНИКАХ, 1916-1919 - авторы-составители Андрей Корляков и Жерар Горохов, ИМКА-ПРЕСС, Париж, 2003.

Ему вторит маршал Р. Я. Малиновский20: «Ясное солнце озаряло голубую воду и корабль. Последовало приказание: надеть выходное обмундирование и прифрантиться, уложить вещевые мешки и приготовиться к получению оружия. Все зашевелились. На носовой палубе, поблескивая начищенными трубами, построился оркестр полка. Город приближался. Видна была пестрая толпа людей, запрудившая весь порт. Вскоре можно было уже различить радостные лица женщин, приветствовавших корабль; впереди них, у канатов, сдерживающих толпу, стояли цепи французских солдат в синих мундирах и красных шароварах. Много флагов и флажков, русских и французских, — оба флага одинаковых цветов: белый, синий и красный — пестрели на набережной. Только на одних эти цвета располагались вертикально, а на других — горизонтально. <…> С корабля шли прямо в пакгаузы, где получали винтовки и подсумки, затем строились на просторной площади поротно и побатальонно уже с оружием. Французское снаряжение было хорошо подогнано — черные подсумки, совсем не похожие на русские, а какие-то квадратные, два спереди, а один сзади на плечевых ремнях, поддетые на поясной черный ремень, сидели хорошо на стройных фигурах отборных русских солдат. <…> С корабля вынесли полковое знамя при двух ассистентах в сопровождении знаменного взвода, вооруженного русскими винтовками. Впереди четко шагал адъютант полка с клинком, взятым под высь. Полковой оркестр заиграл встречный марш. Знамя пронесли по всему фронту полка. Солдаты сопровождали святыню торжественным взглядом. В этот момент они испытывали искреннее чувство преданности своему знамени. Знаменщик полка, могучий, самый высокий в полку солдат, тяжело и твердо ступал своими огромными сапогами по камням набережной, чуть подрагивая головой в такт шагу. Белое с узором полотнище шелка, обрамленное золотой бахромой и кистями, тяжело колыхалось на древке. <…> Полк тронулся по улицам Марселя. Чем-то необъяснимым этот город напоминал Ванюше родную Одессу. Правда, внешне различий было немало, зато море там и тут — теплое, солнечное. Именно море окрашивало оба города в какие-то одинаковые тона. И Одесса, и Марсель — первоклассные порты, с их бурной, напряженной жизнью, с удалью портовых рабочих-грузчиков, с толпами иностранных матросов и вообще людей неопределенных занятий. <…> Вот уже полк выходит из района порта и вступает в центральную часть города. Все балконы и окна домов украшены гирляндами разноцветных флажков союзных Франции стран, но больше гирлянд из русских и французских флажков, так похожих друг на друга. Много, очень много цветов, зелеными кружевами спускающихся с балконов. <…> В марширующие колонны летят цветы, зелень, флажки, слышны возгласы: „Вив ля Рюси!“ Приказано отвечать криками „Да здравствует Франция!“. После этого возгласы марсельцев учащаются: „Вив ля Рюси!“, „Вив ля Рюси!“ А в ответ, по команде офицеров, гремит русское раскатистое „ура“. <…> Генерал-майор Лохвицкий, начальник 1-й Особой пехотной бригады, между тем обменивался приветствиями и рукопожатиями с французским генералом и мэром города. И вот полк уже двинулся дальше, проходя церемониальным маршем перед властями города. <…> Знатные француженки сияющими глазами провожали проходивших мимо твердым, размеренным шагом статных, молодых русских солдат. До этого они представляли их себе с большими бородами и усами, какими видели на картинках в своих школьных учебниках. А тут такой приятный сюрприз — стройные, молодые, краснощекие, красивые. Ах, какие они милые и славные, а идут, идут как! — широким, бодрым шагом, с развернутой грудью, у некоторых видны хорошо подбритые и закрученные кончиками кверху усы. Солдаты уже успели украсить свои винтовки цветами, а у всех господ офицеров букеты цветов в руках. Марсельцы встречали русских солдат с открытым сердцем, выражая свой бурный восторг в приветствиях, в воздушных поцелуях. <…> Через минуту толпа смешалась с русскими солдатами: кто угощает сигаретами, кто дарит шоколад, печенье. Появились ведра, кувшины с вином, сидром, и вот уже солдаты утоляют жажду. А кое-где француженки уже обвивают нежными руками крепкие шеи русских солдат и раздаются звуки поцелуев. Солдаты теряются, но все же отвечают полной взаимностью. <…> Так, провожаемый ликующим населением, полк прибыл в расположенный рядом с Марселем лагерь Мирабо, обнесенный каменной стеной с массивными железными воротами».

В первую очередь войска должны были пройти обучение в военных лагерях. Однако в связи со сложным положением на Салоникском фронте планы для 1-й бригады едва не переменились: «В соответствии с новым планом усиления армий союзников в Салониках, во Франции возникла мысль о направлении туда же и русской особой бригады, первоначально сформированной для Франции. Эта мысль была настолько близка к осуществлению, что в конце марта 1916-го года французским военным министерством уже составлялись расчеты по высадке бригады в Салониках и по снабжению ее вьючным обозом из мулов. Начальник штаба русского Верховного Главнокомандующего генерал Алексеев выступил, однако, решительно против изменений первоначальных предположений; он указал на тяжелое положение офицеров, мечтавших проявить свою боевую работу на французском фронте. Конечно, добавлял он, офицеры бригады подчинятся новому решению, но в сердца их несомненно закрадется горькое чувство разочарования, едва ли выгодное с точки зрения того пафоса, с которым они отправлялись в заграничный поход. Во избежание этого разочарования, в Ставке Русского Императора готовы были скорее согласиться на сформирование второй бригады, однородного с первой типа, для отправки ее в Салоники, лишь бы не менять первоначального назначения 1-й особой бригады. Государь был весьма обрадован таким проектом, усматривая в нем возвращение к разделявшейся им в глубине души мысли о высоком моральном значении, которое должно было иметь присутствие русского отряда на Балканах. Однако, высказывая по этому вопросу свое мнение, Император Николай II тут же добавлял, что, если новая бригада не будет использована в Салониках, то ее естественным местом будет место рядом с 1-й особой бригадой, чтобы составить дивизию. Таким образом, мысль о дивизионном составе русских войск во Франции, о котором впоследствии много хлопотало французское правительство, была высказана впервые русским Императором. Вследствие нового решения русского Верховного Главнокомандования, 29-го марта, в Париже по французскому военному министерству состоялось новое дополнительное распоряжение, в силу которого 1-я особая русская бригада, перевозившаяся в то время из Дайрена морем, должна была следовать по своему первоначальному назначению через Марсель во Францию, а не в Салоники. Из Марселя бригада должна была быть перевезена в Camp de Mailly (лагерь Майи), лагерь, расположенный в 30 километрах от Шалона-на-Mapне21. <…> Так родилась мысль о сформировании для Македонского фронта, из состава русских войск 2-ой особой бригады, такого же состава, как и первая.

Бригада эта подлежала отправке к месту своего назначения, на сей раз из Архангельска, в виду предстоявшего открытия судоходства по Белому морю. Французский посол в Петербурге, М. Палеолог, в конце марта 16-го года уведомил нашего министра иностранных дел, что французское правительство приняло к сведению пожелание Русского Императора и генерала Алексеева об отправке 1-й русской бригады во Францию и 2-й русской бригады в Салоники. При этом М. Палеолог добавлял, что решение это удовлетворяет сразу двум желаниям: с одной стороны, оно будет свидетельствовать о братстве по оружию двух народов, а с другой — из него будет вытекать доказательство признания Россией несоответственности позиции, занятой Болгарией на Балканах.

Начальником 2-й русской особой бригады был назначен доблестный генерал Русской армии генерал-майор Дитерихс. Французскому военному начальству этот генерал был аттестован главой французской миссии в России, в качестве деятельного и образованного офицера, в общем, вполне соответствующего для гораздо более ответственного положения, чем положение командира бригады, хотя бы и в отделе. Командирами полков были назначены: 3-го — полковник Тарбеев и 4-го — полковник Александров. <…> Формирование полков производилось путем выделения целых рот из точно определенных полков. Этот способ более полно гарантировал соответственный состав полков».

Первоначально предполагалось, что последний пароход отправится в путь не позже 23-го июня, однако работы по формированию частей бригады затянулись, и первые пароходы отошли из Архангельска только в начала июля. Для посадки частей бригады потребовалось 9 пароходов. Отправка всех частей бригады закончилась только 31-го июля. Одновременно Россия выразила согласие отправить в 1916-м году во Францию из Архангельска еще пять бригад, численностью каждая около 10 тысяч человек, ежемесячно по одной бригаде, по срокам к 15-му числу каждого месяца, начав отправку с августа месяца и кончая декабрем. В целом, к отправке в 1916-м году намечалось до 1500 офицеров и до 80 тысяч солдат. При этом французское правительство принимало на себя все заботы и расходы по перевозке, вооружению и содержанию этих войск. Однако в дальнейшем планы эти были реализованы лишь частично.

Ранее было согласовано, что 2-я Особая бригада направляется в Салоники не прямо морем, вокруг Европы, а предварительно высаживается в Бресте и перевозится в Марсель по железной дороге, откуда следует морем до Салоник. Проект этот был выдвинут французским морским генеральным штабом, который не хотел подвергать перевозимые войска риску следования через Гасконский залив и пролив Гибралтар. Продолжительность морского переезда определялась примерно в 2 недели. В Бресте предполагалась задержка только на 24 часа. По прибытии в Марсель, русские войска должны были быть направлены в ближайший к городу лагерь Мирабо, где и ожидать времени новой посадки для отправления в Салоники. Офицеров предполагалось разместить в городе.

«Морской переход совершился благополучно и при очень благоприятной погоде. 18-го июля в 9 ч. вечера в Брест прибыл первый пароход, на котором находился генерал Дитерихс. На следующий день произошла торжественная встреча русских, согласно заранее выработанного церемониала. Встреча была столь же блестяща, как и встреча частей первой бригады в Марселе. Кроме официальных лиц, в ней участвовало все окрестное население, вынесшее для русских воинов корзины цветов и вина. Город ликовал. <…> Тот же эшелон прибыл в Марсель 22-го июля. Командовавший в этом городе генерал в свою очередь доносил, что им приняты все меры к должному приему чинов бригады. Офицеры были, по розданным им билетам, размещены по квартирам; солдаты же, как уже сказано, отведены в ближайший лагерь Мирабо, где заняли имевшиеся бараки; в них имелись одиночные нары с тюфяками, набитыми сеном. <…> Дальнейшая отправка бригады в Салоники была выполнена без особой задержки. Из телеграмм генерала Жоффра Главнокомандующему союзными армиями на востоке можно видеть, что бригада в составе 224 офицеров и 9338 солдат должна была прибыть в Салоники в три срока: 27-го июля, 8-го и 10-го августа.

<…> К формированию 3-й особой бригады было приступлено в начале июня 16-го года. Начальником бригады был назначен генерал-майор Марушевский, командирами полков: 5-го — полковник Нарбут и 6-го — полковник Симонов. Штаб бригады и 5-й полк формировались в Екатеринбурге, 6-й полк в Челябинске. Полки формировались частью путем выделения целых рот из действовавших полков (3 роты в каждом полку), большею же частью из запасных батальонов (остальные 9 рот). Бригада предназначалась на французский фронт и должна была быть перевезена морем из Архангельска в Брест. Формирование бригады совпало по времени с известным наступлением армий генерала Брусилова в Галичину, в течение которого русские армии понесли огромные потери (некомплект до 200 тысяч человек). Естественно, что это обстоятельство неблагоприятно влияло на скорость формирования частей названной бригады. Генерал Алексеев полагал также, что неизбежно должны будут встретиться затруднения в комплектовании 4-й и 5-й особых бригад, что возможно даже возникновение необходимости использовать 6-ю и 7-ю особые бригады на русском фронте. Посадка бригады, для перевозки морем частей 3-й бригады, намечалась на начало августа. Однако, 7-го августа, один из русских местных пароходов неожиданно напоролся на неприятельскую мину и затонул при выходе в море. Через день на том же месте погибло от мины английское рыбачье судно. Потребовалась поэтому тщательная очистка от мин входного канала, которая и заняла несколько дней. Этот случай задержал не только отправление частей 3-й особой бригады, но даже последнего эшелона, с людьми запасного батальона, 2-й особой бригады. Только 18-го августа началась посадка головы 3-й особой бригады. 19-го августа Архангельск покинули три английских парохода с 5-м особым полком. По рассказу офицера, следовавшего в этом эшелоне, все три парохода шли вместе и без всякого непосредственного прикрытия почти до самых берегов Франции. Сами пароходы имели, впрочем, некоторое вооружение. В пути перехватывались тревожные радиограммы о розыске судов немцами, вследствие чего приходилось менять курсы. Это замедляло движение, но зато сбивало неприятеля. Изредка в море встречались плавучие мины, которые тут же расстреливались. Ночью огни на пароходах тушились, и все люди должны были спать в спасательных поясах. Эта предосторожность больше забавляла людей, чем их нервировала. Стоял август месяц, и перспектива очутиться неожиданно в воде мало кого устрашала. Тем более что кормили хорошо, плыть было относительно удобно, а капитан парохода, своим видом и спокойствием, внушал полное доверие. Однако же, для сокращения всяких неприятных возможностей русские власти просили воспретить французской прессе сообщать о выходе пароходов с русскими войсками из Архангельска и о прибытии их в Брест. <…> Только 31-го августа удалось отправить в морской путь последние части 3-й особой бригады.

Вслед за 3-й особой бригадой было приступлено к формированию 4-й такой же бригады. Почти одновременно генерал Алексеев счел себя вынужденным заявить о необходимости временного отказа от дальнейшей отправки во Францию дальнейших бригад (5-й, 6-й и 7-й), предполагая их, по сформировании, использовать в Добрудже, для поддержки вновь нарождавшегося (август 16-го года) румынского фронта. Начальником 4-й бригады был назначен генерал Леонтьев. Командирами полков: 7-го — полковник Мочульский, и 8-го — полковник Грундштрем. Оба молодые, энергичные офицеры генерального штаба. Состав бригады оставался почти прежним — 180 офицеров и 9368 солдат. В отношении назначения бригады было заранее определено, что она будет использована в Македонии, на Салоникском фронте. В соответствии с этим предположением, состоялось и назначение начальником бригады генерала Леонтьева, долгое время бывшего военным агентом сначала в Софии, а затем в Константинополе. Маршрут бригады намечен был тот же, что и 2-й особой бригады: Архангельск — Брест — Марсель — Салоники. При формировании полков была применена смешанная система: три роты в каждом полку были взяты из состава действующих полков Русской армии, остальные 9 рот — формировались из людей запасных батальонов. <…> Несмотря на все настояния французского посла в Петербурге М. Палеолога, отправление бригады могло начаться лишь 11-го сентября. С каждым новым транспортом увеличивались затруднения по соответственному оборудованию пароходов, так как, ввиду наступления холодного времени, приходилось озаботиться снабжением жилых помещений пароходов отоплением. <…> Части 4-й особой бригады были отправлены из Архангельска в середине сентября. Следуя через Брест и далее по железной дороге, они уже в начале октября стали прибывать в лагерь близ С. Рафаэль, откуда непосредственно должны были следовать в Салоники. По сохранившимся сведениям, генерал Леонтьев прибыл в С. Рафаэль 1-го октября; последний же эшелон командуемой им бригады ожидался на юге Франции 8-го числа того же месяца». Кроме войсковых частей, составлявших особые бригады, во Францию и Македонию были направлены команды пополнения, предназначавшиеся на покрытие убыли в уже отправленных частях. Численность этих пополнений, перевозившихся в октябре и только для македонских бригад, достигла 6 тысяч человек. Не меньше требовалось и для бригад, направленных во Францию. Осенью из России во Францию были также отправлены несколько тысяч военнопленных эльзасцев и итальянцев, взятых в плен в войсках противника. Во время отправки последних пароходов в Белом море появились германские подводные лодки, что вызвало задержку, однако 7-го ноября последние 4 парохода, конвоируемые до Северного мыса французским военным стационером, вышли в море. Отметим, что все отправлявшиеся в 1916-м году суда с русскими войсками благополучно достигли берегов Франции.

«Таким образом, в течение 1916-го года, несмотря на выполнение огромной, по размерам и понесенным потерям „Брусиловской“ наступательной операции, спасшей от разгрома Италию, а также не взирая на необходимость самым широким образом придти на помощь Румынии, фронт которой был совершенно смят германо-австрийцами, русское Верховное Главнокомандование сумело сформировать 4 отдельных бригады, предназначив таковые по две на Французский (1-я и 3-я) и Македонский (2-я и 4-я) фронты. Кроме того, из подходивших к концу резервов пополнения были выделяемы люди, для восполнения в названных бригадах убыли и <…> для обеспечения этих же бригад постоянными артиллерийскими и инженерными частями, обеспечения, вызывавшегося боевой обстановкой и проектами сведения названных бригад в дивизии. По сведениям французского генерального штаба от 27-го ноября 1916-го года, в течение названного года во Францию и Салоники было вывезено русских воинских чинов: через Архангельск — 635 офицеров и 34. 975 солдат; и через Дальний Восток — 110 офицеров и 8572 солдат, а всего 745 офицеров и 43. 547 солдат».

Таков был состав «Русского экспедиционного корпуса», воевавшего на двух фронтах. Из-за событий в России дальнейшей отправки войск во Францию не последовало. В том числе, так и не была отправлена во Францию 2-я Особая пехотная дивизия, которая входила в сводный отряд вместе с 5-м Гусарским Александрийским полком, когда там служил Гумилев.

ПОДГОТОВКА И БОЕВЫЕ ДЕЙСТВИЯ БРИГАД НА ФРАНЦУЗСКОМ ФРОНТЕ

Теперь кратко о тех боевых действиях, в которых пришлось участвовать русским экспедиционным войскам в 1916-1917 годах. Основное внимание будет уделено 1-й и 3-й бригадам, действовавшим на французском фронте. Именно с их личным составом и поступающими от них разнообразными документами Гумилеву пришлось постоянно работать, и их внутреннюю жизнь он хорошо знал. Но, как будет показано ниже, в течение всего периода его пребывания в Париже существовала вероятность того, что его пошлют на Салоникский фронт, так как только там вплоть до начала 1918-го года русские войска продолжали принимать участие в боевых действиях. Этого не случилось, в основном, из-за происшедших внутри России ноябрьских событий 1917-го года. Они заставили отказаться от дальнейшего использования русских войск в совместных действиях — большевистская Россия, нарушив все принятые на себя обязательства, перестала быть членом Союза стран согласия, бросив десятки тысяч своих соотечественников на произвол судьбы.

Но пока, после высадки в Марселе 20 апреля 1916 года 1-й Особой бригады, в войсках союзников царила эйфория, солдаты ждали того момента, когда можно будет встретиться лицом к лицу с неприятелем. Ждать пришлось довольно долго. Как было сказано, бригада была перевезена в центральные районы Франции, в лагерь Майи в провинции Шампань. Французские власти сделали все от них зависящее, чтобы сделать достойной жизнь русских войск вдали от Родины — в той мере, в какой это возможно в условиях войны. В первую очередь необходимо было ознакомиться с новым, незнакомым солдатам вооружением, с тактикой ведения войны на западном фронте, которая отличалась от принятой в России. Необходимо было считаться и с языковым барьером, так как подавляющее большинство не только солдат, но и офицеров не знали французского языка. Вначале предполагалось дополнить русские отряды значительным числом французских солдат и офицеров, однако «генерал Лохвицкий, уже в начале июля 16-го года, высказывался в том смысле, что, для связи с французскими частями и в качестве переводчиков, достаточно иметь по одному французскому офицеру при командире полка и в каждом батальоне, не считая нескольких офицеров-специалистов по разным отраслям знаний, в которых может встретиться необходимость по условиям позиционной войны. Само собой разумеется, что в составе штаба бригады признавалось необходимым сохранить также нескольких французских офицеров, и, в числе их, для связи со штабами французских армий, хотя бы одного офицера генерального штаба. <…> Система формирования бригад, принятая в России, не была, по-видимому, достаточно внимательно продумана. Части, вошедшие в состав 1-й, 3-й и 4-й бригад формировались преимущественно из людей запасных батальонов одного какого-либо определенного района. Офицеры же назначались хотя и по выбору, но не только из полков, а также и из очередной молодежи военного времени. Такой способ комплектования имел крупные недостатки, заключавшиеся в том, что, хотя и не была исключена возможность производства тщательного отбора людей, но сформированные этим путем части являлись без всякой внутренней спайки и в большинстве из числа людей не бывших еще в огне. Кроме того, эти части сохраняли на себе характер и отпечаток населения того района, из которого черпались люди». Данилов, отмечая отдельные недостатки в подготовке войск к дальнейшим боевым действиям, одновременно развенчивает до сих пор часто повторяющийся миф о том, по какому принципу формировались отдельные части. Считая, что для войск главным является «внутренняя спайка», как казус он приводит один случай, который в наше время часто муссируют и трактуют чуть ли не как пример, достойный для подражания: "Знаю, что бывали случаи подмены чинов <…> из-за стремления выгодно блеснуть тщательностью сделанного подбора. Все эти мотивы, к сожалению, были в привычках нашей прежней русской армии. Из рассказов офицеров знаю, например, что для отправки во Францию в одном полку, номер которого мне даже называли, была особо сформирована рота «великанов», то есть людей из различных рот полка, отличавшихся высоким ростом. Это ли «сознательное» отношение к боевым требованиям и к святости закона о важности «внутренней спайки», столь ценной во всякой воинской части! Командир упомянутого полка, из чувства, может быть даже благородной ревности к внешней репутации своей части, подорвал одновременно и ее собственные боевые качества и намерения лица, желавшего гарантировать вновь формируемому полку известную внутреннюю целостность!"

Учитывая недостаточность боевого опыта во всякой вновь формируемой части, вначале предполагалось, что русские войска при теоретическом и практическом ознакомлении со всеми инструкциями и приемами борьбы на западном фронте желательно провести не только через учебный лагерь, но отправлять русские части, небольшими партиями на фронт Вердена, который мог считаться лучшей практической школой в районе действия французской армии. Через опыт Вердена прошло до 60-ти французских дивизий, то есть свыше 2/3 французской армии, а на окружавших его полях французская армия получила ту закалку воли, которая привела страну к конечной победе. Однако французское военное начальство приняло предложенную ему программу не полностью. Вместо командирования на фронт Вердена отдельных частей, вблизи Вердена были организованы лишь особые краткосрочные курсы, через которые была пропущена часть русских офицеров.

На протяжении первого года пребывания русских войск во Франции исключительно благоприятно складывались их отношения с местным населением. К сожалению, не по вине французов, ситуация изменилась к середине 1917 года, с чем пришлось Гумилеву не только столкнуться, но и принять участие в разрешении разнообразных конфликтных ситуаций — ниже это будет проиллюстрировано документально. Как пишет Данилов, «прибывшие во Францию русские воинские части встречались населением, как уже отмечено, с восторгом. В начале войны французскому народу пришлось пережить не мало испытаний. Конечно, он знал, что там, где-то на востоке у него есть сильный союзник, который готов придти ему на помощь и не оставить его одного. Но теперь эту помощь он ощутил наяву. Перед ним проходят стройные русские ряды, которые явились, чтобы принять участие в непосредственной защите французской земли от грозного врага. Его поражала внешняя выправка русского солдата, которая производила неотразимое впечатление на французов, мало избалованных стройностью движений их воинских частей. Читатель сам может судить о степени этой выправки по фотографии. <…> На ней изображен батальон, специально перевезенный в Париж для участия в параде столицы. Удивление читателя видом этой части будет еще более значительным, если он вспомнит, что все это происходило весною 16-го года, после тех военных неудач, которые русской армии пришлось пережить в течение предшествовавшего лета. Поистине крепок дух русского народа!»


Парад русских войск в Париже 14 июля 1916 года.
Отряды проходят по Елисейским Полям


Перед египетским обелиском на площади Согласия.



По Большим бульварам.
Архив Андрея Корлякова из альбома РУССКИЙ ЭКСПЕДИЦИОННЫЙ КОРПУС ВО ФРАНЦИИ И В САЛОНИКАХ, 1916-1919 - авторы-составители Андрей Корляков и Жерар Горохов, ИМКА-ПРЕСС, Париж, 2003.

«По рассказам русских офицеров, входивших в состав особых бригад, восторги и симпатии французского народа сопровождали русских солдат с первого же часа вступления их на французскую территорию. Повсюду русских воинов встречали цветами и вином, и даже тогда, когда солдат размещали по казармам, и у ворот появлялись обычные дневальные, к стенам казарм приставлялись лестницы, и угощение перебрасывалось в корзинах и пакетах через заборы. Изъявлению внимания не было конца и в пути, во время следования по железным дорогам. На каждой станции появлялось для солдат угощение, а офицерские отделения в вагонах забрасывались цветами. Для сокращения случаев чрезмерного употребления вина, пришлось даже прекратить продажу спиртных напитков по пути следования наших солдат. Но это запрещение не всегда гарантировало эшелоны от некоторых излишеств. Равным образом и в лагерях, куда отводились русские солдаты для временного пребывания, местное население спешило выражать свое гостеприимство, принося угощение к баракам и бесплатно предлагая его желающим. Печальным результатом одного из таких импровизированных пиршеств явился инцидент, в одном из полков 2-й бригады, закончившийся трагической гибелью подполковника фон Краузе, имевшего к тому же несчастье носить немецкую фамилию.

Огромный фурор среди французов производил сопровождавший одну из рот 5-го полка 3-го Особого отряда медвежонок „Мишка“. Этот шутник был приобретен офицерами полка в Екатеринбурге за скромную сумму в 8 рублей. Вместе с полком он проделал всю кампанию на французском фронте и до революции был любимцем и баловнем всего полка. Солдаты охотно с ним боролись и внимательно кормили его. Он был известен и французскому начальству до командующего 4-й армией генерала Гуро, включительно. Но лично „Мишка“ дружелюбно откосился только к людям, одетым в „хаки“ (русские солдаты). Цвет одежды французских солдат вызывал в нем чувство некоторого недоверия. В одном из боев, медвежонок, постепенно превратившийся во взрослого медведя, был слегка отравлен неприятельскими газами, но, благодаря заботам чинов полка, быстро оправился. В награду за данный бой он был зачислен в полку на особый паек. Революционное брожение 1917 года отразилось однако и на судьбе бывшего любимца полка. Как принадлежавший по началу офицерам, он подвергся несправедливым гонениям и однажды серьезно был облит кипятком. Кто знает любовь к животным и добродушие русского человека, тот не усомнится, что это было делом очень злой агитации против офицеров. Однако с „Мишкой“ полку пришлось все же расстаться. Он был отдан в парижский „Jardin d’acclimatation“ (зоопарк), где естественно оказался за железной решеткой. Первое время о нем участливо заботились, но потом постепенно имя его было забыто, а сам он переведен в разряд обыкновенных пансионеров названного учреждения. Существует ли он по настоящее время и помнит ли о былых проказах и шутках, которыми на полях Шантильи он забавлял родных ему обитателей Уральских „медвежьих“ углов?» Как стало известно, Мишка, ставший «самым знаменитым представителем императорской России во Франции, позже попал в зоологический сад в Булонском лесу, где и прожил до 1933 года»22, то есть как раз до того года, когда вышла книга Ю. Н. Данилова.


Зачисленный на довольствие в 3-й бригаде, полковой «талисман» — медвежонок «Мишка».k1
Архив Андрея Корлякова из альбома РУССКИЙ ЭКСПЕДИЦИОННЫЙ КОРПУС ВО ФРАНЦИИ И В САЛОНИКАХ, 1916-1919 - авторы-составители Андрей Корляков и Жерар Горохов, ИМКА-ПРЕСС, Париж, 2003.

В своей книге Данилов приводит сведения о порядке содержания русских войск во Франции и об их материальном обеспечении. Ниже будет представлен ряд документов о жаловании русских офицеров в Париже, в частности, Гумилева, из которых следует, что он получал на руки заметно меньше предписанного. «Согласно письменного соглашения, заключенного 11-го мая 1916 года между представителями Франции Р. Вивиани и Альбером Тома, с одной стороны, и начальником штаба русского Верховного Главнокомандующего генералом Алексеевым, с другой, французское правительство обязывалось принять на себя все заботы и расходы по перевозке, вооружению и содержанию войск, подлежавших отправлению на французский и македонский фронты. <…> В соответствии с этой точкой зрения, состоявшимся соглашением между русским и французским правительствами было установлено, что на попечении русского правительства остается только покрытие расходов: а) по обмундированию, снаряжению, лагерному расположению, уплате жалованья, продовольствия и покрытие разных хозяйственных потребностей командируемых во Францию войсковых частей; и б) по оплате жалованья и обмундированию личного состава этих частей, находящихся в лечебных заведениях. Французское же правительство должно принять на себя все расходы по снабжению и возобновлению всего необходимого для командируемых частей материального имущества и перевозочных средств, а также по содержанию в госпиталях больных и раненых русских воинских чинов, равно и все вообще расходы по содержанию прикомандировываемых к русским войскам французов. Денежные ресурсы, подлежавшие покрытию из Русской казны, текли в командированные части двумя путями: 1) через начальника тылового управления, который получал ежемесячно на текущие потребности 620 тыс. франков; и 2) через начальников дивизий, которые получали на каждую дивизию ежемесячно через военного агента в Париже23 — чеками по 3,5 млн. франков на жалование и довольствие людей дивизии. Отчеты о своих расходах дивизии отправляли непосредственно в Петроград. С приходом к власти большевиков, эта система была совершенно разрушена и положение наших войск оказалось бы трагическим, если бы французское правительство не взяло содержания русских военных контингентов с 14 января 1918 года целиком на свое попечение. <…> В материальном отношении чины бригады были обставлены русским правительством более чем хорошо. Они получали гораздо больше, чем их французские сотоварищи24. Русский капитан, например, получал в месяц, со всеми добавками 1577 франков, содержание же французского офицера в том же чине равнялось всего только 689-ти франкам. Русский подпоручик получал в месяц 804 франка, французский же су-лейтенант — всего 472 франка. Такая же значительная разница в содержании существовала и среди солдат обоих армий. Она была особенно заметна для рядового солдата, который во французской армии получал в месяц всего 7,5 франков; русский же рядовой, вместе с суточными, на французском фронте имел в месяц около 50-ти франков. <…>

Русские войска прибывали во Францию в отличном обмундировании, цвета „хаки“, в снаряжении и в прочной обуви. Но и в дальнейшем наше интендантство не переставало заботиться о поддержании обмундирования в должном порядке. Сохранилось, например, сведение, (от 25-го февраля 17-го года) о распоряжении главного интендантского управления по отправке в Марсель 180 тыс. блуз и 120 тыс. штанов. Со своей стороны и французское интендантство проявляло внимание к нуждам русских частей. Между прочим, оно специально изготовило для русских бригад металлические каски, выкрашенные в защитный цвет и снабженные гербом с русским двойным орлом. Общий порядок снабжения русских войск вещами был установлен письмом генерала Алексеева начальнику французской военной миссии при Ставке, из которого видно, что наше главное интендантское управление имело ввиду отпускать потребное количество обуви и сукна (защитного и шинельного) непосредственно французскому интендантству, которое должно было затем озаботиться пошивкою из этого сукна необходимых вещей, а равно снабжением войск прочими предметами вещевого довольствия, с возвращением всех расходов французскому правительству из русской казны. Что касается продовольствия, то в одном из циркуляров французского военного министерства от 27-го марта 1916 года можно найти подробные сведения о размерах того солдатского пайка, который был установлен для русских войск. В основу его был положен нормальный паек французского солдата, но с видимым стремлением приспособить его ко вкусу русского простолюдина. Обычный французский кофе заменен чаем; установлен дополнительный отпуск для каши крупы (gruau ou Sarazin)25 и предусмотрен соответственный отпуск даже для кваса. <…> Вскоре, однако, по прибытии первых же частей во Францию (апрель 1916-го года) состоялось распоряжение об отпуске русским войскам вина, как входящего в рацион французского солдата. Получали чины русских частей также наравне с французскими войсками и табак. Жалобы со стороны русских солдат раздавались только по поводу малого суточного рациона хлеба, который для французского солдата установлен в 700 граммов (1 3/4 русского фунта)». Так что материальное благосостояние русских военнослужащих во Франции было обеспечено значительно лучше, чем у их соотечественников в России, что было типично во все времена при посылке наших сограждан за границу. Нетипичным было то, что тогда их обеспечивали даже лучше, чем французских солдат и офицеров. На этот счет сохранились некоторые любопытные документы, которые будут приведены ниже.

Некоторые сложности возникли при разрешении вопроса лечения больных и раненых воинов. «Производилось оно за счет французского правительства во французских лечебных заведениях. Пребывание русских воинских чинов во французских госпиталях всегда оставляло у них известный осадок в душе. Не зная языка и не имея возможности ни перед кем высказаться, русские офицеры и солдаты, естественно, не могли пользоваться всею полнотою ухода в том лечебном заведении, в котором они находились и, более чем когда-либо, они чувствовали свое одиночество и отчуждение от всего близкого и родного. Лишь к середине 17-го года были приняты некоторые меры по сосредоточению в определенных пунктах русских больных и раненых, с привлечением в госпитали этих пунктов русских врачей и русских сестер милосердия на службу, а также по изданию на русском языке установленных правил для больных». И с этой стороной обслуживания русских солдат в госпиталях Франции пришлось столкнуться Гумилеву, а одна из представительниц прекрасного пола, постоянно помогавшая раненым солдатам, стала его «парижской Музой» — «Синей звездой». Среди обнаруженных в архиве документов ее имя упоминается неоднократно, но об этом — ниже.

Сложно решался вопрос и с почтовым сообщением с Россией, так как они были весьма затруднительны по военным условиям. «Вся корреспонденция русских войск с Россией должна была собираться в один пункт (Труа) и проходить через длительную цензурную контрольную комиссию. От плохой налаженности почты очень страдали чины наших бригад, находившиеся за границей. Многих охватывала жуть одиночества и тоски по родине и своим близким. Особенно эти чувства усилились в период революции, когда для солдат выяснилось, что на родине у них происходят какие-то им хотя и малопонятные, но, по-видимому, весьма важные пертурбации».

Так как во Францию ожидалось прибытие, кроме 1-й Особой бригады, еще других русских войсковых частей, то французское военное министерство решило предоставить лагерь Майи в исключительное распоряжение этих войск, оттуда были выселены все французские офицерские семьи. «Лагерь вскоре превратился в русский городок. Предупредительность французских властей шла настолько навстречу желаниям и привычкам русских войск, что, вместо, практикующегося во французских казармах „душа“, в лагере была устроена даже прекрасная русская баня».

Заключая свой документированный рассказ об обеспечении русских войск во Франции, Данилов делает честные и объективные выводы: «Из всего изложенного достаточно ясно видно, что русское Главнокомандование, с трудом, правда, решившееся бросить за границу часть своих войск, имея в виду моральную поддержку союзников именем великой России, обставило эти войска с большою заботливостью лишь с материальной стороны. Весьма мало было сделано, при формировании этих бригад, с целью получения внутренне-сплоченных частей, и столь же мало было обращено внимания на то, чтобы развивать и поддерживать моральное состояние этих частей на высоте их боевой задачи. В таких условиях русские части оказались за границей почти отрезанными от Родины, в дни переломных событий, которыми менялся дальнейший ход истории в России, и в которых русские люди с трудом разбирались даже у себя на родной земле».

Напомним. Уже 23-го апреля, то есть через три дня по прибытии в Марсель, 1-я бригада была перевезена в лагерь Майи (Camp de Mailly), находящийся в Шампани вблизи Шалон-сюр-Марн (Châlons-sur-Marne), на южном берегу названной реки. Этим назначением уже отчасти предопределялось и дальнейшее боевое использование бригады в близлежащем районе. «Присутствие русских войск во Франции, естественно, вызывало живейший к ним интерес со стороны представителей французского командования, которые пожелали лично и поскорее познакомиться с войсками своего далекого союзника поближе. И вот для частей первой бригады потянулись дни смотров, чередовавшиеся с приемом прибывавшего имущества и с домашними занятиями, которые служили для подготовки частей бригады к предстоявшей им боевой службе. Кроме бывшего в то время представителя русского главнокомандования генерала Жилинского, являвшегося прямым начальником русских частей во Франции, в лагерь Майи приезжали смотреть бригаду командующий 4-й армией генерал Гуро, в районе которого находился названный лагерь, главнокомандующий французскими армиями генерал Жоффр и, наконец, Президент Французской Республики Р. Пуанкаре. Своим внешним видом, бодрым настроением и лихою выправкою, бригада оставляла по себе блестящее впечатление. Все в ней, начиная от молодого Начальника бригады, производившего на своей прекрасной серой лошади импозантное впечатление, до последнего солдата, подтягивавшегося изо всех сил в своем хорошо пригнанном новом обмундировании и снаряжении, придавали бригаде внешний вид отборной части. Особенно воинственно выглядели люди в своих стальных касках, которые доставлены были бригаде французским интендантством и в которых офицеры и солдаты выступали уже на смотрах перед генералом Жоффром и Президентом Республики. Захваченный прекрасным видом бригады, Президент Французской Республики тут же после смотра самолично надел на генерала Лохвицкого26 командорский крест Почетного Легиона».


Генерал Лохвицкий на осмотре позиций русских войск в Шампани.



Портрет Лохвицкого с крестом Почетного Легиона,
художник Сергей Соломко.
Архив Андрея Корлякова из альбома РУССКИЙ ЭКСПЕДИЦИОННЫЙ КОРПУС ВО ФРАНЦИИ И В САЛОНИКАХ, 1916-1919 - авторы-составители Андрей Корляков и Жерар Горохов, ИМКА-ПРЕСС, Париж, 2003.

Лагерь находился в районе, подведомственном командующему 4-й французской армией. Ко времени прибытия в лагерь русских войск, этой армии командовал известный во Франции генерал Гуро (Gouraud), недавно оправившийся от ранения на Галлиполийском фронте, а затем с января 1917 года его заменил генерал Рок (Roques), и впоследствии генерал Антуан (Anthoine). Особенно внимательное отношение к потребностям русских войск проявил генерал Гуро, который лично, и не раз, осматривал лагерь, знакомился с русскими войсками и входил в их нужды и быт. Были удовлетворены и духовные потребности войск — в лагере была построена русская православная церковь, росписи для которой выполнил художник Дмитрий Стеллецкий27, с которым Гумилев вскоре познакомится в Париже.


Лагерь Майи.
Русская церковь, расписанная Д. Стеллецким.



Стеллецкий со священниками.



Раздача солдатам еды в лагере.
Архив Андрея Корлякова из альбома РУССКИЙ ЭКСПЕДИЦИОННЫЙ КОРПУС ВО ФРАНЦИИ И В САЛОНИКАХ, 1916-1919 - авторы-составители Андрей Корляков и Жерар Горохов, ИМКА-ПРЕСС, Париж, 2003.

В декабре 16-го года, распоряжением генерала Гуро, в лагере Майи был устроен для русских войск учебный центр, в котором готовились разного рода специалисты. Этот центр работал настолько успешно, что через некоторое время возникла мысль об устройстве такого же центра в Салониках. После того, как были решены вопросы материального снабжения войск, перед французским командованием встала непростая задача их боевого использования. Для Франции весь 1916 год прошел под знаком обороны Вердена, недалеко от которого, в лагере Майи, и была размещена вначале 1-я, а затем и 3-я Особые бригады. Главное, кровопролитное сражение состоялось в феврале 1916 года, однако оно не принесло победы ни одной из сторон, и в дальнейшем вдоль линии фронта происходили постоянные стычки двух сторон. Как пишет Данилов, «вопрос отстаивания Вердена стал для французов вопросом не стратегической целесообразности, а их национальной чести и достоинства. Такова, надо думать, основная причина, в силу которой дело обороны Вердена, по крайней мере, в первой, главной его фазе было проведено исключительно французскими войсками, не желавшими прибегать к непосредственной помощи со стороны союзников.

Может быть, впрочем, в вопросе о предназначении русских войск имело некоторое значение и мнение военного атташе в Петрограде, который еще в апреле 16-го года, в период прибытия во Францию 1-й особой русской бригады, предупреждал свое правительство о деликатности вопроса ее боевого использования. Он писал, что, с одной стороны, в России может явиться недовольство, если упомянутую бригаду запрячут в „глухой угол“, с другой же стороны, если она примет участие в слишком кровопролитных сражениях, то ей могут быть приписаны все успехи; французы же одновременно подвергнутся упрекам в пренебрежении русской пролитой кровью. Таким образом, следуя приведенному совету, необходимо было найти для русских войск какое-то среднее решение». Рассуждая об использовании русских войск на Западном фронте, генерал Данилов высказывает ряд важных суждений, оказавших влияние как на текущее, так и на последующее их использование, с чем мы столкнемся при рассказе о пребывании Гумилева в Париже: «Русские особые бригады, как известно, состояли из одних пехотных частей; ни постоянно им приданной артиллерии, ни инженерных войск в их составе не было. Таким образом, эти бригады не могли считаться самостоятельными организационными единицами, и боевая способность их должна была находиться в постоянной зависимости от степени их снабжения упомянутыми специальными средствами. Правда, генерал Алексеев, по поводу использования в бою первой из этих бригад, высказывал французским представителям, что единственным условием он ставит непременное снабжение ее артиллерией, но одно дело „своя“ артиллерия, приданная ей организационно, и совсем другое дело — артиллерия, только временно прикомандированная к известной части».

С момента появления во Франции и Македонии всех четырех русских бригад постоянно ставился вопрос о сведении бригад в дивизии, так как только дивизия составляет цельную боевую единицу. Но для этого требовалось обеспечение русских войск органически приданной им артиллерией, инженерными войсками и дивизионными санитарными учреждениями, для чего было необходимо получить дополнительные укомплектования из России, которые по условиям тогдашнего времени были невозможны. По расчетам русского военного министерства даже для простого сведения каждых двух бригад в дивизии (всего 2 дивизии 4-х полкового состава) требовалась досылка, по крайней мере, 350 офицеров и 15 тысяч солдат. Однако сообщение с Францией было в это время столь трудным, что эта досылка не могла быть осуществлена, и вскоре были даже прекращены всякие отпуска военных чинов из Франции в Россию. Отправка каких-либо укомплектований раньше второй половины марта 1917-го по разным причинам была исключена, таким образом, укомплектование, предназначавшееся для переформирования бригад в дивизии, не поспело к началу наступательных действий союзников весною 17-го года, и русским войскам пришлось принять участие в этих боях в составе отдельных бригад. Это в значительной мере повлияло на те настроения в войсках, с которыми пришлось столкнуться Гумилеву после того, как он был оставлен в Париже. Хотя русским командованием в мае 1917-го года было принято окончательное решение о сведении бригад в особые дивизии, с развитием революции в России вопрос о посылке во Францию дополнительных укомплектований вовсе отпал. 17-го мая от французского посла в Петрограде последовал совет французскому правительству предложить генералу Жанен, по соображениям внутреннего порядка в России, ходатайствовать об отмене посылки во Францию как всякого рода подкреплений для 1-й и 3-й бригад, так и укомплектований для формирования войсковых частей, вызывавшихся сведением бригад в дивизию. Однако отмена эта касалась лишь бригад, находившихся на французском фронте. Главнокомандующий союзными войсками в Македонии генерал Саррайль просил не распространять эту меру на русские бригады, находившиеся в Македонии. Французское правительство сообщило телеграммой от 27-го мая в Петроград военному министру, что, ввиду волнений в русских войсках, оно предпочитает отказаться от дальнейшего получения русских укомплектований, но что этот отказ не распространяется на войска, находящиеся в Македонии, для которых укомплектования могут следовать транзитом через Францию. Заметим, что именно в этот момент Гумилев отправился из Петрограда во Францию, с предписанием последующего его откомандирования в Салоники.

Новый военный министр французского правительства Пенлевэ просил о высылке в первую очередь личного состава для артиллерийской бригады будущей 2-й особой дивизии Македонского фронта. Личный состав этой бригады включал в себя 91 офицера и 3829 русских солдат, с добавлением к ним 23 офицеров и 182 солдат из состава французской армии. Командиром артиллерийской бригады был предназначен генерал Беляев. Из России артиллеристы стали прибывать во Францию эшелонами уже в двадцатых числах августа 1917-го года28. Вслед за артиллерийской бригадой, через Францию был отправлен личный состав вспомогательных частей для той же 2-й особой дивизии. Все эшелоны, прибывавшие в Брест, не задерживаясь (за исключением людей, принявших участие в усмирении Куртинского лагеря), переправлялись на юг в лагерь Оранж (Orange) близ Марселя, где они должны были получить всю необходимую материальную часть и ждать дальнейшего отправления в Салоники. «Вся торжественность встречи этих эшелонов, однако, уже отпала. Перед отправкой по железной дороге из Бреста им прочитывалось приветствие от имени военного министра, поздравлявшего их с прибытием на французскую территорию и напоминавшего о том, что, как пользующиеся одинаковыми правами с французскими солдатами, они обязываются подчиняться и одинаковым с ними правилам. Во всем обращении с прибывшими заметно было недоверие французских властей к русским контингентам и желание изолировать их от французских войск и населения».

Но мы забежали вперед, вернемся в 1916 год и расскажем о начале боевых действий. К лету 1916-го года во Франции находилась только 1-я Особая бригада. В лагере Майи французское военное командование продержало бригаду до 2-х месяцев. Лишь в конце июня бригада была перевезена на боевой участок фронта. Оставаясь в составе 4-й армии, она вошла в группу войск, находившуюся под командой командира II-го кавалерийского корпуса генерала де Митри (De Mitry). Сектор, занимавшийся этой группой, находился к востоку от Реймса, примыкая своим правым флангом к реке Suippe, близ селения Оберив (Aubérive). Этот последний район и составил участок бригады. «Летом 1916-го года Верховное Главнокомандование на западном фронте задумало выполнить наступление против немцев вдоль р. Соммы. Предоставив район к северу от названной реки в исключительное распоряжение англичан, французы взяли в свои руки организацию наступления в зоне названной реки, для чего им и пришлось сосредоточить к этой зоне все их свободные силы. Так как, с другой стороны, и Верден требовал неослабного к себе внимания, то, естественно, что промежуток между названными районами сосредоточения крупных сил пришлось ослабить в значительной степени. Это обязывало войска на данном промежутке, в состав войск которого входила и 1-я русская бригада, во избежание прорыва, к особой бдительности и главное — к усиленным работам по укреплению занимавшихся ими позиций. И вот мы видим, что весь конец июня и начало июля, то есть все время пребывания бригады в составе группы генерала De Mitry, прошло для частей ее в производстве усиленных работ, большею частью ночных, выполнение которых требовало единовременных нарядов рабочих по несколько сот человек зараз».

Занимаемый русскими войсками участок простирался от линии Мурмелон ле Гранд — Оберив (Mourmelon le Grand — Aubérive) на востоке до линии Verzy-Prunay на западе, имея протяженность около 18 километров. На всем этом протяжении немцы находились в командном положении. Ближайший тыл участка представлял собой открытое пространство, по которому дневные передвижения были невозможны. Это вызвало необходимость выполнения ночью большого числа земляных работ, при помощи которых только и представлялось возможным облегчить связь между различными участками фронта. Весь сектор распадался на три почти самостоятельных участка, из которых первый участок Оберив занимался 1-й особой бригадой. Командующим войсками этого участка являлся командир 1-й особой русской бригады, в распоряжении которого, в случае боя, находились все части его бригады, за исключением одного батальона, считавшегося в резерв всей группы. Командный пост генерала Лохвицкого располагался на шоссе из Мурмелона в Оберив.

«Со времени сформирования Западной группы и вступления в командование ею генерала Дюма, работы по инженерному укреплению занимавшихся позиций получили еще большее развитие. Намечено было совершенно изменить внешнюю форму начертания всей позиции, в тылу же между Марной и р. Эн, во избежание прорыва, должны были быть возведены 2-я и 3-я тыловые позиции. Интересно отметить, что произведенным 20 июля 16-го года осмотром работ, произведенных русскими частями, зарегистрировано прекрасное состояние позиций бригады. <…> Участок позиции у с. Оберив части бригады занимали до середины октября, причем за это время бригада сумела завоевать себе прочную боевую репутацию».

Данилов, просмотрев ежедневные донесения штаба Западной группы за истекший период времени, констатирует, что «редкий день обходился для полков бригады без человеческих потерь. Следуя традиции русских войск, полки бригады особенно прославились своими выдающимися ночными разведками. В то время, когда на других секторах западной группы короткие действия мелкими частями, носившие во французской армии название coup de main, были довольно редки, на участке русских войск, в районе Оберив, они были явлением обычным, доставлявшим много беспокойств и неприятностей нашим противникам-немцам. Частые нападения на их позиции заставляли германцев к особой бдительности и к занятию участка, имевшего против себя русские части, лучшими войсками. Напротив, все задачи проникновения противника в наше расположение неизменно отражались соответствующими контратаками наших войск. Из числа наиболее смелых действий частей 1-й особой бригады за период ее нахождения на боевом фронте, назовем дела, имевшие место 16-го и 27-го июля, 2-го августа, 9-го и 18 сентября». Данилов подробно рассказывает об указанных боевых операциях, за участие в которых многие офицеры и солдаты были удостоены французских наград. Однако мы опустим их описание, отсылая заинтересованного читателя к книге. 1-я Особая русская бригада непрерывно находилась в боевой части Западной группы, занимая сектор Оберив, свыше 4,5 месяцев. 16-го октября началась ее смена частями 3-й Особой русской бригады.


Русские солдаты ведут немецких пленных в Мурмелон.



Генералы Лохвицкий, Марушевский и Леонтьев на позициях осенью 1916 г.



Открытие первого памятника павшим русским воинам в сентябре 1916 г.
Архив Андрея Корлякова из альбома РУССКИЙ ЭКСПЕДИЦИОННЫЙ КОРПУС ВО ФРАНЦИИ И В САЛОНИКАХ, 1916-1919 - авторы-составители Андрей Корляков и Жерар Горохов, ИМКА-ПРЕСС, Париж, 2003.

Вся 3-я бригада сосредоточилась во Франции в сентябре месяце. Она была также отвезена в лагерь Майи, где пробыла около 1,5 месяцев. Затем, приказом по 4-й армии, вся бригада была включена в состав Западной группы войск этой армии и перевезена к месту ее будущего расположения. Части 1-й бригады, по смене их соответствующими частями 3-й бригады, были возвращены на отдых в Майи.

"Период пребывания 3-й особой бригады на позиции совпал с развитием газовой войны, впервые введенной немцами в минувшую войну в число боевых средств. В распоряжении Генерала Dumas был прислан французским командованием газовый батальон, в интересах которого естественно было желание возможно шире развернуть свою деятельность. Вследствие относительной новизны дела и недостаточного опыта в обращении с опасными баллонами, войска не особенно радостно приветствовали нового соседа, тем более что установка баллонов требовала особых ночных работ, очевидно навлекая на себя огонь неприятеля, и представляла известный риск при выпуске смертоносного газа. <…> Сам командующей группой генерал Dumas был того мнения, что газовая атака, при серьезной организации предупредительных мер, спокойствии и выдержке войск, не может серьезно угрожать положению войск. Что же касается атакующего, то, по мнению названного генерала, серьезная артиллерийская подготовка может дать наступающему более шансов на успех, чем газовая волна. Тем не менее, опыты с выпуском удушливых газов приняли на фронте группы довольно широкие размеры. Немцы, занимавшие данный сектор, приняли вызов и отвечали тем же оружием. Но на их стороне были условия местности, спускавшейся пологим скатом в направлении к франко-русским позициям, находившимся на северном берегу p. Vesle. Несмотря на это, их опыты не всегда обходились для них без серьезных неудач. Одна из их попыток, например, выполненная 10-го октября, на участке фермы Les Marquises окончилась для них даже трагически. Внезапно переменившийся ветер направил выпущенный немцами газ против них же самих, и их противники могли судить о количестве жертв по тому переполоху, который этот случай произвел в германском расположении. Поднялся колокольный звон, слышны были звуки клаксонов, возвещавшие об опасности, и вдоль всей линии окопов зажглись костры. Французская артиллерия конечно воспользовалась этим случаем, чтобы увеличить сумятицу у немцев своим ураганным огнем. <…>

Однако газовая атака, выполненная немцами 31-го января 1917 года, к сожалению, доказала возможность нанесения ею жестоких потерь противнику. Выпуск газа произведен был немцами почти одновременно в трех районах: на западном участке сектора Оберив (против расположения 6-го особого русского полка), в секторе Prosnes и les Marquises. В первом районе было выпущено 3 волны, во втором — две и в третьем — одна волна. <…> Результаты атаки были весьма значительны. Из 10 тысяч человек, которые были захвачены волнами газа, были в разной степени отравлены — 1980 человек, то есть почти 20%; из этого числа умерло на месте отравления 250 человек и 277 человек, по эвакуации, в лечебных заведениях. Это составляет около 5% от всего числа подвергшихся атаке и свыше 26% от числа отравленных. В районе 3-й особой русской бригады общие потери, по сведениям частей, были следующие: умерших — 22, эвакуированных — 306. <…> Даже пресловутый медведь «Мишка» 5-го полка плохо перенес эту газовую атаку, и его довольно долго пришлось лечить"29.

Как и 1-я бригада, 3-я бригада прославилась серией смелых разведок, произведенных на протяжении декабря 1916-го — марта 1917-го года. Наиболее выдающейся операцией частей 3-й Особой бригады было дело 9-го марта 1917-го года, «когда пришел уже приказ из армии о снятии бригады с позиции и отводе ее в тыл на отдых. Дело 9-го марта явилось, таким образом, как бы прощальным актом, засвидетельствовавшим еще раз русскую доблесть, проявленную на участке, непрерывно занимавшемся русскими войсками в течение около девяти месяцев. <…> Смелая разведка эта заслужила выдающуюся оценку со стороны французских высших военных властей, и некоторые участники ее удостоились награждения французским военным крестом с пальмами30. Таким блестящим делом 3-я особая русская бригада закончила первый период своей боевой деятельности. 12-го марта началась смена русских войск <…>, и к 18 марта полки 3-й особой русской бригады собрались на берегах р. Марны, заняв селения Condé и Tours-sur-Marne, в ожидании дальнейшего отправления на отдых в лагерь Майи. Французская армия в этот период времени совершала крупные перегруппировки, имевшие целью сосредоточение возможно большего количества войск в районе между Реймсом и Суассоном, для предстоявшей апрельской наступательной операции на р. Эн. <…> 3-я Особая русская бригада подлежала включению в состав 5-й армии, для участия в том активном ударе, который подготовлялся к северо-западу от Реймса».

Описанные Даниловым события свидетельствуют, что уже в первые месяцы пребывания русских бригад во Франции они успели себя зарекомендовать в качестве прекрасных боевых частей и выдержать серьезное боевое испытание. Русский Военный Агент в Париже, подводя итоги действий русских войск во Франции за 1916-й год, сообщал, что уже в названном году 1-я бригада потеряла убитыми и умершими от ран — 2 офицеров и 103 солдата; ранеными — двух офицеров и 130 солдат. За то же время 3-я бригада понесла следующие потери: убитыми — офицер 1, солдат 67, и ранеными — офицеров 3, солдат 404. Однако эти потери были незначительны по сравнению с теми, которые пришлось понести русским войскам в следующем 1917 году во время попытки прорыва немецкой укрепленной позиции северо-западнее Реймса. Лишь за четыре дня до начала решительной атаки, а именно 12-го апреля, бригада, будучи временно назначенной в резерв 5-й армии, была сосредоточена в районе южнее Реймса.

Любопытно следующее свидетельство Данилова об этом периоде: «Пребывание в районе фермы Les Marquises связано, в воспоминаниях участников, с одним вероятно случайным наблюдением, вокруг которого сплелась однако целая легенда. В некотором отдалении, в тылу, на северо-восточной опушке обширного Реймского леса находились селения Verzy и Verzenay, в которых, по слухам, находились погреба одной очень известной фирмы шампанских вин. Замечено было, что немцы по этим селениям никогда не открывали артиллерийского огня, что сейчас же было приписано намерению противника сберечь эти вина для себя. Вообще оборона русскими войсками Реймса и кругом лежавшей провинции Шампань служила удобным агитационным поводом для русских большевиков, стремившихся в России к разложению русской армии: „Мы не желаем класть свои головы и проливать свою кровь на защиту Шампанских виноградников, служащих целям удовольствия и утехи для генералов, банкиров и прочих империалистов!“ Так кричали они, распаляя темную толпу на митингах, даже в присутствии русского Верховного Главнокомандующего того времени генерала Брусилова! И эти слова вызывали злобу и негодование, не раз выражавшиеся в надвижении вооруженной толпы, со штыками, наклоненными вперед, на уговаривавшего эту толпу начальника… » К сожалению, пропаганда оказалась весьма эффективной, и, в конечном итоге, привела к полному разложению русских войск, которые поначалу показали свою силу и эффективность и достойно сражались на полях Франции. Со всем этим вскоре пришлось столкнуться Николаю Гумилеву, уехавшему во Францию в надежде на то, что там он еще не столкнется с полным разбродом в армии и достойно завершит свою военную службу. Увы, найти этого он и там уже не смог. Но пока он до Франции не доехал, и пока еще русские войска мужественно сражались на западном фронте. Весной 1917 года им предстояло принять участие в кровопролитных боях, не принесших западным союзникам победы, что в большой степени способствовало тому, что русские войска во Франции стали недееспособными, и в боевых действиях им в дальнейшем не пришлось участвовать. Со всем этим столкнулся Гумилев, когда в июле 1917 года попал в Париж.

Сложившуюся к началу 1917 года военную ситуацию Данилов описывает следующим образом: «В конце 1916 года в общественном настроении западных союзников стало складываться мнение в пользу широкого наступления против германцев с целью вынуждения последних к освобождению территории Франции и Бельгии. Глубоко чувствовалась необходимость закончить поскорее войну. Эти соображения диктовались не только общею усталостью войной. <…> Приходилось предвидеть вероятность полного истощения во Франции людских пополнений, не говоря уже о возрастании затруднений в деле снабжения ее армии продовольствием и военной промышленности сырьем и предметами, необходимыми для производства. Результаты Соммского наступления 1916 года никого не удовлетворили. Эта операция дала союзникам некоторый тактический успех, но враг продолжал занимать значительную часть французской территории. Необходимо было добиться стратегических успехов, которые одни могли приблизить войну к ее благополучному концу. Только широкий и глубокий прорыв неприятельского фронта мог бы довести противника до сознания бесцельности дальнейшей борьбы. Таково было мнение большинства не только государственных людей Франции, но и среднего обывателя.

Осень 1916 года внесла в обстановку войны несколько новых, весьма тревожных для Держав Согласия факторов. Удачно развивавшееся на русском (восточном) фронте „Брусиловское“ наступление постепенно заглохло. Правда, в результате его, была спасена от разгрома итальянская армия, но фронт, занимавшийся последней, расценивался в общем, как фронт второстепенный. Другим последствием русского победоносного наступления в Галичине было долго и напряженно ожидавшееся присоединение к Державам Согласия Румынии. Но безумная неосторожность последней, вытекавшая из нежелания правительства этой страны считаться с силами этого государства и общей обстановкой, привели румынскую армию к полному разгрому. Территория Румынии была почти целиком занята германо-австрийскими войсками, и на русскую армию легло новое бремя по обороне ее силами русско-румынского фронта, вплоть до устья р. Дуная. Наконец, союзная Македонская армия, после удачного наступления, закончившегося взятием Монастыря, оказалась неспособной к дальнейшему продвижению вперед. С другой стороны, при всем внешнем успехе действий Центральных Держав, силы и средства последних были на исходе. <…> Германское военное командование <…> не могло более рассчитывать на продолжение наступательной войны. Необходимость перейти к обороне выступала перед ним все определеннее. Только такой способ ведения войны давал возможность еще на некоторое время затянуть борьбу, до выяснения результатов неограниченной подводной войны, долженствовавшей начаться 1-го февраля 1917 года. Доказательство оборонительных тенденций, овладевших штабом Гинденбурга, можно было видеть, между прочим, в работах по спешному возведению немцами у себя в тылу оборонительных рубежей, в особенности же в создании известной позиции Зигфрида, долженствовавшей выпрямить опасный с точки зрения именно обороны, выступ германских позиций в сторону Амьена и Парижа.

Тем сильнее было стремление противников Германии напрячь все силы, чтобы вырвать из рук немцев последнюю возможность держаться на французской территории. Что касается Австро-Венгрии, то это государство лишено было всякой возможности оправиться после тех смертельных ударов, которые были нанесены ему русским оружием. Правительство Императора Карла выказывало явную склонность к заключению сепаратного соглашения с Державами Согласия. Наконец и в Болгарии стало замечаться недовольство навязанной стране войной. О Турции и говорить не приходится: разложение в ней наблюдалось полное. Таким образом, Центральный Союз держался кое-как одной только Германией. И если бы удалось нанести сокрушительный удар этой последней, то суждено было бы неизбежно рухнуть и всей враждебной Державам Согласия коалиции. Средства для нанесения такого удара, по оценке лиц, руководивших на Западе войной, были на лицо. Наши западные союзники имели полное основание считать к тому времени на своей стороне превосходство как в силах, <…> так и в накопленных средствах снабжения. Что касается моральной стороны, то и в этом смысле длительная и упорная оборона Вердена, увенчанная блестящими победами французов в конце 16-го года, могла служить ярким доказательством самоотверженности и высокого порыва, сохранившихся в их войсках.

В соответствии со всеми изложенными мотивами, на межсоюзной конференции в Шантильи, собравшейся 15-го ноября 1916 года, было постановлено ближайшею же весною искать решения войны, путем перехода в общее на всех фронтах наступление, обеспеченное максимумом сил и средств. Главный удар намечался на англо-французско-бельгийском фронте, причем, дабы избегнуть возможности быть предупрежденными (как это имело место в 1916 году, когда немцы более ранними атаками на Верден, успели надолго оттянуть начало Соммской операции) все союзники должны были закончить свою подготовку к атаке неприятеля уже в первой половине февраля. <…> Новые стратегические идеи естественно вызвали стремление обеспечить их выполнение и новыми исполнителями. 12-го декабря, вместо генерала Жоффра, Главнокомандующим французскими армиями был назначен генерал Нивель, стяжавший себе блестящую боевую славу на полях Вердена. Новый французский Главнокомандующий являлся, конечно, убежденным сторонником широкого и решающего наступления. 26-го февраля 17-го года на конференции в Калэ был установлен порядок согласования на западном фронте операций французских и британских армий, причем, во внимание к тому, что задачей наступления ставилось освобождение от неприятеля территории Франции, и что армии этой страны, преобладали в численности над армиями остальных союзников, было решено предоставить французскому Главнокомандующему и руководящее положение в предстоявшей операции. Этим постановлением, в известной мере, было обеспечено единство действий, имеющих, как известно, существенное значение для успеха на войне». Данилов подробно описывает подготавливаемую операцию и роли всех участвующих в ней подразделений. Главный удар должна была нанести группа армий, состоявшая из 5-й, 6-й и 10-й армий, из которых 5-я (генерал Mazel) и 6-я армии (генерал Mangin) были выдвинуты на фронт и занимали участок позиции от Реймса до Суассона. Их задача заключалась в прорыве немецкой укрепленной позиции наступательными действиями, Для осуществления столь широко задуманного наступления были собраны огромные средства и выполнены грандиозные предварительные работы. Количество собранной артиллерии и других средств было невиданное. Только на фронте 5-й и 6-й армий было сосредоточено 5,5 тыс. орудий разных калибров. К операции были подготовлены около 200 танков. Столь же могущественна, по числу аппаратов, была и собранная французская авиация. «В этой, по замыслу, решающей операции наших западных союзников должны были принять участие и обе наши русские бригады, вошедшие в состав 5-й армии». Войска сосредотачивались вокруг Шалона. Незадолго до начала операции, 29 марта 1917 года, все русские войска приняли присягу Временному Правительству. Церемония принятия присяги прошла в полном спокойствии.


Сосредоточение войск в районе Шалона. 



Генерал Лохвицкий и командующий 5-й армией генерал Мазель.



Принятие присяги Временному Правительству 29 марта 1917 года.
Архив Андрея Корлякова из альбома РУССКИЙ ЭКСПЕДИЦИОННЫЙ КОРПУС ВО ФРАНЦИИ И В САЛОНИКАХ, 1916-1919 - авторы-составители Андрей Корляков и Жерар Горохов, ИМКА-ПРЕСС, Париж, 2003.

Однако предположение начать операцию ранней весною оказалось неосуществимым, главным образом, вследствие невозможности выполнить к назначенному сроку все подготовительные работы. В начале весны в России вспыхнула революция, поставившая под тяжелое испытание боеспособность русской армии. Наконец, германское Верховное Главнокомандование, от которого не могла укрыться подготовка союзников к наступлению, решилось на заблаговременный отвод части немецких сил между Аррасом и Вайли на тыловую укрепленную позицию Зигфрида, чем срезывался опасный, с точки зрения обороны, выступ к стороне противника и сокращался общий фронт немцев, что дало возможность усилить резервы на несколько дивизий. Перед союзниками встал вопрос, настаивать ли при новой обстановке на осуществлении идеи решительного наступления, пользуясь тем, что Россия все же удерживает перед собою 3/4 всей австрийской армии и до 1/3 германских сил, или дожидаться прибытия на материк американских войск, появление которых нельзя было ожидать ранее 18-го года? Мнения резко разделились, и генералу Нивелю пришлось преодолеть много препятствий, дабы сохранить в неприкосновенности идею предположенного им прорыва неприятельских позиций. На межсоюзной конференции в Компьене 3-го апреля, проходившей под председательством бывшего Президента французской Республики Пуанкарэ, было, наконец, твердо постановлено, что наступление должно начаться, как только климатические условия окажутся для него благоприятными. Последняя оговорка была сделана потому, что весна 1917 года была, по погоде, исключительно неблагоприятной для производства широких наступательных действий.

Генерал Данилов пишет: «Весна 1917 года в климатическом отношении была, поистине, ужасающей. Апрель месяц во Франции всегда непостоянен, но в указанном году это непостоянство было исключительным. Почти не переставая лил дождь, перемежавшийся с мокрым снегом. Дули сильные, холодные ветры. Тучи над горизонтом висли низко, мешая воздушной разведке, наблюдению, а следовательно и точной стрельбе. Эти неблагоприятные условия вынуждали отсрочивать начало атаки изо дня в день. 9-го апреля начали, наконец, атаку англичане. Атака распространилась по фронту на 25 километров и вначале имела успех. Наступлению англичан очень способствовали их танки, прокладывавшие дорогу пехоте. Однако, с течением времени, сопротивление немцев крепло и, к началу наступления группы французских резервных армий англичане углубились в расположение немцев всего на 5-7 километров. Прорыв не удался. Атака французов была соответственно назначена на 12-е апреля, но затем, по просьбе Генерала Манжена, она была еще раз отсрочена на 4 дня, вследствие все той же неблагоприятной погоды, препятствовавшей работе авиации. <…> Пехотной атаке подлежал участок неприятельской позиции, лежавший на берегах р. Эн и укреплявшийся немцами в течение 3-х лет. Он упирался правым флангом в высоты Сент-Гобен31. <…> О подробностях проектированного наступления германцы, по-видимому, были осведомлены, так как в их руки за несколько дней до начала сражения попал документ, неосторожно занесенный в 1-ю линию окопов и вполне подробно разъяснявший план предстоящей атаки. 5-я армия, накануне операции, состояла из корпусов <…>, которые занимали позицию от Реймса до фермы Гюртбиз. Армия эта должна была прорвать немецкий фронт на всем своем протяжении и затем развить успех в восточном направлении, способствуя этим продвижению 10-й армии к северу, и имея в виду поражение противника, находившегося в районе Реймса. В общей задаче армии, частная задача VII-го корпуса, в который были включены русские бригады, должна была заключаться в овладении Бримонским массивом, весьма сильно укрепленным немцами. При этом позиция эта должна была быть атакована с юга и запада, с одновременным обходом всего горного массива с северной стороны. Этим путем предполагалось овладеть названным массивом. Во исполнение этой задачи, на левом берегу р. Эн, главными предметами для первоначальной атаки частями VII-го корпуса должны были быть Mont-Sapigneul, Mont-Spin, Bermericourt и Courcy (Курси). <…>

1-я русская бригада вторую половину февраля и начало марта находилась в лагере близ г. Виль-эн-Тарденуа (Ville-en-Tardenois), где проходила очередной курс обучения ввиду предстоявшего участия ее в наступлении. Через такой курс были пропущены почти все дивизии 5-й армии. Офицеры и солдаты бригады работали над своим боевым усовершенствованием с пылом и вскоре овладели в совершенстве всеми приемами, применявшимися на французском фронте при атаке укрепленных позиций. По указаниям командира VII-го корпуса, в состав которого предназначалась бригада, в тылу ее лагеря был устроен учебный городок, напоминавший своим устройством будущий район действий бригады, на котором части бригады и практиковались в приемах его атаки. <…> В ночь на 11-е и 13-е марта она сменила на позиции полки 152-й бригады 41-й пехотной дивизии и заняла предназначавшийся ей правофланговый сектор корпуса, вокруг которого, как около оси, все дивизии корпуса должны были выполнить маневр в западном направлении. <…> Бригада заняла назначенный ей сектор, расположенный против д. д. Courcy и Loivre, имея в каждом полку по два батальона в боевой части и по одному батальону в резерве. Эти последние батальоны располагались: 1-го полка в деревне St-Thierry и 2-го полка — в деревне Thil. 13-го марта в командование сектором вступил начальник бригады генерал Лохвицкий. Что касается 3-й Особой бригады, то первоначально она была включена в резерв армии и подлежала сосредоточению к югу от Реймса».

С середины марта по начало апреля для частей бригады потянулись позиционные будни, изредка производились усиленные разведки для добычи контрольных пленных. Ежесуточные потери составляли на бригаду от 5-ти до 20-ти человек. «8-го апреля, приказом по 1-й Особой русской бригаде, установлены были роль и задача бригады в предстоявшем наступлении. Задача бригады заключалась в том, чтобы в день атаки овладеть исходящим углом Свиной Головы, селением Курси и достигнуть железной дороги Реймс — Лаон на участке севернее Курси. Держа защитников Бримонского массива под угрозой атаки с юго-запада, части бригады должны были затем овладеть стеклянным заводом (Verrerie), что севернее деревни Курси, и выдвинуться всем фронтом еще несколько вперед. <…> Командный пост начальника бригады во время атаки — башня в деревне С. -Тьери; в конце же боя предполагалось его перенести в замок Курси. Все части бригады должны были быть на своих местах и готовы к движению за 3 часа до начала атаки. Самый день атаки и начальный ее час оставались не известными. <…> Заблаговременно указывался лишь порядок производства атаки. <…> Кроме того, в предвидении боевых потерь, начальники как 1-й, так и 3-й Особых бригад распорядились подтянуть к местам их будущих действий по 1500 человек укомплектований из соответственных маршевых батальонов. <…> Что касается 3-й Особой бригады, то таковая, согласно приказа по 5-й армии от 8 апреля, в предвидении операции, была, распоряжением командира XXXVIII-го корпуса, снята с занимавшегося ею участка позиции, восточнее Реймса, между La Pompelle и Les Marquises и сосредоточена к утру 12-го апреля южнее Реймса. Она была предназначена в состав резерва армии. В ночь с 12-го на 13-е апреля бригада должна была передвинуться в северо-западном направлении и расположиться бивуаком в лесу, южнее Château d’Hervelov, где оставаться до утра дня атаки. В этот день <…> бригада должна была перейти через St. Auboeuf в лес, западнее Tuilerie de Cauroy. <…> Бригада, таким образом, намечалась для поддержки или частей XXXII-го корпуса (ком. пункт — Chalons le Verguer), или же VII-го корпуса (ком. пункт — башня села Hermonville). <…> Таким образом, мы вправе сказать, что обе русские бригады были намечены к использованию на наиболее ответственных направлениях 5-й армии».

Накануне наступления, 15 апреля, в русских войсках праздновали Пасху. Сражение началось 16-го апреля 1917-го г. в 6 часов утра. «В назначенное утро сквозь густые и низко нависшие тучи с трудом стал пробиваться свет. Стоял густой туман, затруднявший наблюдение. Дул сильный, пронизывающий ветер, особенно не благоприятствовавший работе авиации. Тем не менее, в течение дня деятельность авиации обеих сторон была очень активной. Ряд боевых столкновений имел место в воздухе, закончившихся выведением из боя отдельных аппаратов, как немецких, так и французских. Части, предназначенные в атаку, находились на местах, как было указано, значительно раньше времени, назначенного для ее начала. Ровно в шесть часов утра они вышли из окопов и двинулись вперед. Неприятельские батареи реагировали на этот выход слабо. Их огонь не мог остановить наступления, поддерживаемого действиями французской артиллерии и хорошо ею подготовленного. Повсюду оказались проделанными широкие бреши в проволоке, несмотря на то, что в некоторых местах проволочные заграждения представляли двойные и тройные полосы, шириною в несколько десятков метров. Размокшая от дождя почва оказалась крайне тяжелой для движения. Тем не менее, атакующая пехота наступала с большим воодушевлением. Относительно легко она достигла первых неприятельских линий, но здесь атака была встречена ужасающим огнем пулеметов, которые заставили ее остановиться». Данилов подробно описывает ход всех сражений неудавшегося в целом наступления; здесь же приведены только узловые моменты, связанные с участием в них двух русских бригад.

Успешно начавшееся наступление всех частей вскоре захлебнулось, при этом были понесены огромные потери, особенно в командном составе. Некоторый успех к полудню обозначился на правом фланге, где войска в районе VII-го корпуса овладели селом Курси. Он принадлежал частям 1-й Особой русской бригады. Блестящим успехом закончилось также дело в центре. Наступавшие здесь роты 1-го Особого полка успешно овладели первой неприятельской линией, охватили селение Курси с юга и запада, а затем овладели всем этим селением. Около полудня атаковавшие роты выдвинулись на северо-восточную и восточную опушки селения Курси, а на левом участке успели продвинуться вперед к каналу, имея заданием установить связь со 2-м полком своей же бригады. Однако потери полка оказались очень серьезными. Дальнейшим приказом командира корпуса 1-я Особая бригада должна была упрочиться вдоль канала, временно здесь задержавшись. Немецкая артиллерия вечером развернула усиленную деятельность, обстреливая особенно усердно селения Курси и Шофур. Так закончился для 1-й Особой бригады день 16-го апреля; в течение его эта бригада выдержала с успехом весьма тяжелое боевое испытание. Частями бригады было взято в этот день 635 не раненых пленных, в их числе 11 немецких офицеров. Потери бригады составили: 28 офицеров и около 50% всех солдат.


Колокольня в Сен-Тьерри — командный пункт Лохвицкого в начале наступления. Раненые после взятия Курси.



Командующий русскими войсками во Франции генерал Палицын благодарит солдат за мужество, проявленное при взятии Курси.
Архив Андрея Корлякова из альбома РУССКИЙ ЭКСПЕДИЦИОННЫЙ КОРПУС ВО ФРАНЦИИ И В САЛОНИКАХ, 1916-1919 - авторы-составители Андрей Корляков и Жерар Горохов, ИМКА-ПРЕСС, Париж, 2003.

Чтобы охватить результаты боя 16-го апреля на всем фронте генерал Нивель на следующее утро прибыл в место расположения главной квартиры генерала Мишеле. Собранные к тому времени сведения свидетельствовали, что немцы почти повсюду оставили в руках атакующих свои первые линии, но что прорыва неприятельского фронта не произошло. Тем не менее, успехи 5-й армии были все же довольно значительны. Поэтому генерал Нивель решил продолжить начатую наступательную операцию, изменив лишь ее общую идею, в смысле значительного ограничения операции. Ближайшей целью действий 4-й и 5-й армий ставился выход к p. Suippe и отдаление неприятельского расположения от Реймса путем предварительного овладения двумя важными горными массивами Brimont и Nogent-Abesse, на которых находились форты Реймса. Массивы эти находились в руках немцев и были ими сильно укреплены.

«В районе 1-й Особой бригады на следующий день, 17-го апреля, в 7 ч. 30 м. , после артиллерийской подготовки, прибывший накануне 3-й батальон 2-го Особого полка приступил к выполнению возложенной на него задачи, для чего повторил атаку на укрепленную группу Carré, лежащую к востоку от селения Курси. После некоторого успеха, заключавшегося в овладении северной частью названной группы, батальон все же был принужден к отходу под давлением огня неприятельских пулеметов и его контратаки. Несмотря на продолжительный огонь французской тяжелой артиллерии и на неоднократные попытки повторить атаку, немцы продолжали оставаться хозяевами своего прежнего положения.

В течение того же дня в селении Курси производилась очистка взятых убежищ, в которых продолжали пребывать отдельные группы неприятеля. Части 1-й бригады не переставали при этом нести потери от неприятельской артиллерии, продолжавшей обстреливать наиболее важные пункты нового расположения бригады». Около 18-ти часов немцы перешли в контрнаступление, которое в районе 1-го полка было немедленно ликвидировано пулеметным и артиллерийским огнем. Во 2-м же полку дело это оказалось более сложным. Неприятелю удалось даже ворваться в наше расположение, но затем он был отброшен нашим наступлением. Этот день стоил обеим сторонам также довольно значительных потерь.

«Наконец, 18-го апреля, под покровом густого тумана, укрепление Carré было взято нашими войсками. <…> Части 2-го Особого полка начали подаваться вперед около 14-ти часов, пользуясь для сего всеми встречными укрытиями. Вследствие тумана артиллерийский огонь был невозможен. Неприятель, заметив наше наступление, стал поспешно эвакуировать укрепление, и в 14 ч. 30 м. его позиция уже была занята наступавшими. В окопах было найдено до 20-ти трупов, пулеметы, траншейные орудия и прочая материальная часть. После взятия указанного укрепления, связь с частями 151-й пехотной французской дивизии была установлена вполне прочно и задача, возлагавшаяся на 1-ю Особую бригаду, могла считаться законченной. Оставалось только вынесение стыка между 151-й дивизией и частями 1-й русской Особой бригады к каналу, что затруднялось болотистым характером местности и прочным занятием немцами участка близ устья p. Kukullo». Однако в выполнении этой задачи частям 1-й Особой русской бригады уже не пришлось принять участие. В ночь с 18-го на 19-е и с 19-го на 20-е апреля части 1-й Особой бригады, после напряженных боев и понесенных потерь, были сменены на занимаемых ими позициях частями вновь прибывшей в армию 152-й пехотной французской дивизии. Для частей русской бригады требовался вполне заслуженный отдых. Смена происходила в очень неблагоприятных условиях, под усиленным обстрелом неприятелем 1-й линии нашего нового расположения. «Немцы в этот промежуток времени проявляли вообще некоторое беспокойство и обстреливали не только фронтовую полосу, но и тыловые районы, причем для этой стрельбы применяли нередко снаряды и с ядовитыми газами. Снятая с позиции 1-я Особая бригада была отведена в армейский резерв и расположилась к юго-западу от Реймса в селениях Bezannes, Champ-Fleury и Villers aux-Noeuds. <…> Бригада постепенно сосредоточилась в ближайшем тылу 5-й армии, в районе Pargny (в 8-10 километрах к юго-западу от Реймса)».

3-я Особой русской бригады в начале Энского сражения составляла резерв 5-й армии, однако в бездействии они оставались недолго. Уже в первый день наступления, 16 апреля, отдельные ее части были направлены в распоряжение начальника 40-й французской пехотной дивизии, отброшенной от атакованной возвышенности Sapigneul. Другие части 3-й бригады, остававшиеся в распоряжении генерала Марушевского, были направлены в тот же день в распоряжение начальника 37-й пехотной французской дивизии VII-го корпуса после выяснившейся неудачи атаки на восточную часть возвышенности Mont-Sapigneul и высоту Mont-Spin. Однако ко времени получения этой задачи уже стемнело, и движение было приостановлено. Движение 5-го особого полка закончилось только к полудню 17-го апреля. Немцы пытались воспользоваться происшедшей отсрочкой наступления, чтобы своими контратаками восстановить исходное положение. Действия их оказались, однако, безрезультатными. Сильная немецкая контратака была направлена 18-го апреля в 20 часов также на фронт 5-го Особого полка. Она была решительно отброшена, но потери полка оказались значительными: около 200 раненых и убитых. Вечером на командный пост прибыл начальник 3-й Особой бригады генерал Марушевский, которому вверено было вступить в командование центральным сектором отряда генерала Гарнье-Дюплесси, в полночь на 19-е апреля. Начало атаки было назначено в 15 часов. Атака развивалась тяжело, но достаточно успешно. Отдельные части бригады заняли третью линию немецких окопов. Как пишет Данилов, «оставив в Bois en Dentelle два отделения для связи с соседним влево батальоном 6-го полка, 3-й батальон 5-го полка со 2-й ротой 1-го батальона, пересек лес и занял вершину высоты Mont-Spin, стремясь обойти с тыла встреченные на ней неприятельские окопы. В течение этого маневра, 3-му батальону пришлось выполнить выдающуюся атаку на немецкие полевые батареи, находившиеся в лесу на обратном склоне Mont-Spin’а, причем германские артиллеристы поставлены были в необходимость отбиваться от наседавших на них русских солдат ручными гранатами. Все эти действия русских войск вызвали восхищение французов, которые в своих донесениях называли эту атаку блестящей».

Однако успешные атаки отдельных частей не были поддержаны соседними участками. Вскоре стало «заметно стремление противника отрезать наши геройские войска, далеко увлеченные вперед успехом. Так как к тому же времени становилась крайне затруднительной доставка к ним патронов, то 3-му батальону, в конце концов, пришлось отдать приказание об отходе на траншею de Talus, что и было исполнено к 17-ти часам. В то же время роты 1-го батальона, занимавшие Лембергскую траншею, вынуждены были отойти к Параллельной траншее, которая оказалась уже занятой неприятелем. Пришлось выбивать оттуда немцев ручными гранатами. 2-й батальон 6-го полка, продолжая нести крупные потери и будучи подвержен непрерывным контратакам немцев, оказался также перед необходимостью шаг за шагом отходить назад к исходным траншеям. Видя трудное положение этих войск, командир 161-го пехотного французского полка выслал из резерва от единственной оставшейся у него знаменной роты небольшое подкрепление, люди которого заняли часть наших исходных траншей и, таким образом, обеспечили благополучный отход наших частей. Охватываемые превосходящим по числу неприятелем, стремившимся окружить отходивших со всех сторон, и оспаривая у неприятеля каждый шаг, двигались 1-й и 3-й батальоны 5-го полка к своим исходным позициям, которые они беспрепятственно и заняли к 19 ч. 30 м. О численности противника, пытавшегося преградить нашим войскам свободный отход, можно судить по тому, что в исходных окопах 5-го полка были взяты немецкие пленные, принадлежавшие к трем различным полкам германской армии. Потери, нанесенные немцам войсками генерала Марушевского, были очень внушительны. Жертвы происшедших атак и контратак были повсюду разбросаны в районе действий названного отряда, и вражескими трупами были заполнены все окопы. Велики были и наши собственные потери». Данилов приводит все потери 5-го и 6-го полков, которые составили 270 убитых, 1360 раненых, 438 без вести пропавших, всего — 2068 человек.

Так как потери русских частей были очень велики, было предписано «оттянуть русские батальоны за канал, а на место их выдвинуть в боевую линию 3-й полк зуавов. Упомянутая смена была в высшей степени трудна, и только небольшими частями в течение всей ночи удалось вывести за канал части 5-го полка. Затем, в течение 20-го апреля русские части были отведены в район Hervelon-Pevu-Prouilly, где они могли воспользоваться заслуженным ими отдыхом».

Еще несколько дней в районе 5-й армии продолжались разрозненные действия, предполагавшие подготовку атаки на Бримонский массив. Но атаке этой не суждено было совершиться. Наступательные действия 5-й и 6-й армий не получили желательного развития, и 29-го апреля последовало распоряжение, исходившее из Парижа, об отсрочке всякого наступления в районе 5-й армии. В середине же мая генерал Нивель был сменен на посту Главнокомандующего французской армией генералом Петэном. Операция, задуманная генералом Нивелем, была признана несоответственною при данной обстановке и потому подлежавшей отмене. Под руководством нового французского Главнокомандующего, французская армия вернулась к системе более ограниченных, по размерам и целям, операций, позволивших Франции сберечь ее армию до прибытия американских войск. Последние же позволили снять французские войска с второстепенных участков общего фронта и сосредоточить их для маневров, предпринятых уже во второй половине 1918-го года, под общим руководством маршала Фоша.

«Потери русских войск в апрельской операции определяются, по французским источникам, в 5183 убитых, раненых и без вести пропавших. Бывший наш представитель при главной французской квартире, генерал Палицын, определяет их в 70 офицеров и 4472 солдат. Французские военачальники, в высшем подчинении которых находились русские войска, воздали последним должную дань уважения к их смелости и самопожертвованию. Командир VII-го французского корпуса, генерал де-Базелер, в подчинении которого находились довольно долгое время обе русские бригады, лестно отзывался о том внимании, с которым русские части стремились усвоить все новейшие приемы современной войны, выработанные на западном фронте. В приказах французского Главнокомандования боевая деятельность русских бригад в период апрельских боев на реке Эн оценивается следующим образом:

„Приказ №22522 от 24-го апреля 17-го года: 1-я русская Особая бригада, составленная из 1-го и 2-го полков, которая 16-го апреля 1917 г. , под энергичным руководством своего начальника генерала Лохвицкого, блестяще овладела назначенными ей предметами действий, довела свои усилия до конца, несмотря на большие потери, особенно в офицерском составе, и успешно отразила все неприятельские попытки, направленные к тому, чтобы вырвать у нее плоды ее успехов“.

„Приказ № 270210 от 29-го апреля 17-го года: 3-я русская Особая бригада, составленная из 5-го и 6-го полков, превосходно управляемая ее начальником генералом Марушевским, вела себя блестящим образом под неприятельским огнем; получив задачу атаковать неприятельский опорный пункт, особенно сильно укрепленный, она двинулась в атаку с большим мужеством, невзирая на смертельный огонь неприятеля“.

Препровождая копии этих приказов стоявшему тогда во главе русской армии генералу Алексееву, генерал Нивель уведомил, что он был бы счастлив, если бы о доблестном поведении бригад было доведено до сведения русских армий. Генерал Алексеев исполнил желание генерала Нивеля, отдав соответствующий приказ, в котором говорит: „Я счастлив объявить русской армии о подвигах наших братьев, сражающихся на полях далекой Франции, бок о бок с нашими славными союзниками, против общего врага за право, свободу и светлое будущее народов“.

Потери французской армии с 16-го по 25-е апреля определяются кругло в 118 тысяч человек, но в первое время никто не знал действительного размера их и о количестве раненых и убитых ходили фантастически преувеличенные слухи. Они не только волновали общественное мнение, но, под влиянием усиленной пацифистской пропаганды, одновременно с постигшей наступление неудачей, вызвали чувства озлобления и разочарования в самой армии. Особенно много говорили о крупных потерях VII-го корпуса, в составе которого, как нам уже известно, находились обе русские бригады. Ходили слухи о том, что корпус этот потерял половину своего состава. Мрачное настроение более всего сгустилось в тылу 5-й и 6-й армий. В госпиталях шли усиленные пересуды. Обвиняли командный состав в неумелом руководстве: „Нас вели на бойню“, — так резюмировали раненые те приказания, которые отдавались войскам к исполнению. Говорили о том, что через Шато-Тьери прошел воинский поезд, на вагонах которого, переполненных людьми, были написаны мелом жестокие слова: „A la Boucherie“ („Скотобойня“). И рядом с ними, словно для отравы малодушных: „Vive la paix“ („Да здравствует мир“). На четвертом году невиданной борьбы слова эти звучали совсем по-другому, чем в начале войны: утомление войной сказывалось повсюду, не в одной только России. Еще 28-го февраля 17-го года новый Главнокомандующий французской армией генерал Нивель жаловался военному министру на то, что работа пацифистов, среди которых вероятно было не мало неприятельских эмиссаров, начинает давать свои плоды и, во всяком случае, приобретает опасный характер.

Факты наличия пацифистской пропаганды проявлялись действительно все ярче. Настоящая волна пацифистских брошюр, газет и листовок уже давно заливала французскую армию. Отпускные, находясь у себя дома, нередко присутствовали и принимали участие в разного рода собраниях, где велась пропаганда в пользу заключения мира; по возвращении в свои части эти люди оставались в сношениях и в переписке с вожаками течения, представлявшего крайние опасности для морали народа и армии. Особенно страстная агитация в пользу мира шла в поездах, на железнодорожных станциях и в рабочих кругах. Говорили в пользу забастовок на заводах, работавших на оборону; велась кампания и против обработки в стране земельных участков…

Все это в глазах французских военноначальников приобретало опасный характер. Особенно, после широко задуманной и неудачно сложившейся операции. И, действительно, с прекращением апрельского наступления на р. Эн, мораль французской армии подверглась тяжкому испытанию. Обнаружившиеся разногласия на верхах армии не могли остаться незамеченными; они спустились вниз, где приобрели весьма резкую форму, по мере проникновения их в менее стойкие и мало выдержанные слои людей. Усиленной критике подверглись действия начальников, и против них стало складываться недовольство, а кое-где и открытый ропот. Говорили о неумелой организации снабжения армии боевыми припасами. Эпитеты „мясник“, „живодер“ раздавались направо и налево. Дело обострилось настолько, что в конце мая возникло даже несколько открытых отказов от выступления на позиции. Делались попытки передачи власти, в некоторых частях войск, минуя прямых начальников, в руки выборных офицеров и простых солдат. Говорилось о необходимости идти на Париж, где все якобы готово для революционного взрыва. Слухи эти особенно обострились под впечатлением печального уличного инцидента в столице 4-го июня, имевшего место на бульваре Berthier, во время которого аннамитские стрелки открыли огонь по толпе. В результате стрельбы были жертвы, и это обстоятельство дало повод утверждать, что Париж отдан в руки „черных“. В начале июня один батальон, стоявший в селении Neissy-sous-Bois (к юго-западу от Soisson) оказался в полном восстании. Мятежные солдаты решили идти на Париж, но были остановлены и капитулировали перед французской кавалерией, оцепившей опушку леса Villers-Cotterets, на путях к Парижу. Только твердостью и разумными мерами нового Главнокомандующего, генерала Петэна, нашедшего себе поддержку в личности Клемансо — председателя военной комиссии в Сенате, а затем председателя Совета Министров, войска, потерявшие равновесие духа, были приведены постепенно в порядок и вновь приобрели доверие к тому делу, ради которого было уже принесено столько человеческих жизней.

Само собой разумеется, что эти настроения проникали и в союзные войска, действовавшие на французском фронте. Не миновали они, конечно, и русских бригад, понесших к тому же весьма крупные потери, в общем доходившие до 30%. Неудачная операция и напрасные потери всегда создают благоприятную почву для недовольства и раздражения. К тому же, судя по некоторым данным, наши войска, едва ли не со времени их высадки на французскую территорию, находились под разлагающим влиянием некоторых крайних эмигрантских кругов. Мне пришлось, например, ознакомиться с донесением французского военного атташе в Лондоне, относящимся еще к осени 16-го года. В нем сообщалось французскому правительству о заявлении Великого Князя Михаила Михайловича, будто в Петрограде очень взволнованы сведениями, что во Франции среди русских солдат партийными лицами ведется революционная пропаганда. Читатель, знакомый с русскими событиями того времени, конечно, хорошо знает, что существовали и более глубокие причины, чем неудачи на фронте, колебавшие в то время настроение наших войск. 15-го марта отрекся от Престола Русский Царь, и власть перешла в руки Временного Правительства. Едва ли в значении и причинах происшедших событий русский солдат из крестьян отдавал себе ясный отчет, но внутренним своим чувством он, однако, не мог не ощущать значительности происшедшей перемены. В связи с этим в его душе, отравленной ядом соблазнительной пропаганды, несомненно должны были всплыть на поверхность самые затаенные мечты и надежды. Если утомление войной серьезно сказывалось среди солдат иностранных армий, отличавшихся более значительным интеллектуальным развитием и потому большей сознательностью, то удивительно ли, что то же чувство нашло себе место в переживаниях нашего простолюдина, к тому же далеко заброшенного от родины, где совершались крупные события, о которых до него доходили самые разноречивые сведения. Может быть, делят уже землю и тем осуществляют мечту, вечно тревожившую душу русского крестьянина со времени его освобождения от крепостной зависимости! „Мы ваши, земля же наша“, — в таком виде рисовались русскому крестьянину отношения его к помещику в период крепостничества, и потому оставление части земли, при освобождении, в руках помещиков могло казаться ему крупной несправедливостью, исправления которой он ежеминутно ожидал.

„А что если и в самом деле уже делят землю, не опоздать бы самому!“ И в душе его складывалось неодолимое стремление скорее кончать войну и ехать домой, чтобы стать на страже собственных интересов. Такие или подобные мысли несомненно роились в душе почти каждого русского солдата — прежде всего крестьянина. К этому надо добавить полное непонимание им целей войны и гнетущую тоску по родному „ландшафту“. В 1-й особой бригаде, формировавшейся в Московском районе, и особенно в 1-м полку, люди были „посознательнее“. Вышедшие из фабричной среды, они давно были уже затронуты классовой пропагандой и потому легче откликались на революционные лозунги. К их услугам явились и более активные агитаторы. Частично одетые в форму русских матросов, они легко входили в доверие солдат и, ловко отстраняя офицеров, становились в положение „вожаков“ задуманного движения. Нельзя тем не менее не отметить с чувством некоторого удовлетворения, что русские части, находившиеся на французском фронте, несмотря на переживавшиеся Россией события и неблагоприятные условия, все же с известным порывом выполняли свои обязанности перед союзниками вплоть до конца апреля. При этом надо иметь в виду, что о происшедших в России событиях русские бригады были официально извещены лишь незадолго до начала серьезнейшего для них боевого испытания. В самом деле: только 29-го марта 1917-го года Генерал Палицын обратился в главную Французскую Квартиру от имени русского Верховного Главнокомандования с просьбой предоставить возможность русским частям выполнить присягу в верности Временному Правительству, причем, по донесению от 13-го апреля того же года, операция эта прошла в полном спокойствии. Таким образом, только общая неудачно сложившаяся на французском фронте боевая обстановка вызвала в них тот моральный надлом, от которого они не могли уже оправиться. Боевая неудача послужила тою последнею каплею, которая переполнила накопившуюся, под влиянием агитации, чашу усталости войной и непонимания обстановки. В этом явлении немалую роль сыграла также и та отчужденность от французской нации, в которой сразу оказались русские войска во Франции со времени их снятия с боевого фронта и дальнейшего развития революции в России.

Французский народ не мог понять всего драматизма наступившего в России положения. В прессе началась жестокая травля русских, и с этим злом пришлось вести упорную борьбу „Военно-осведомительному бюро“ и комитету военнослужащих в Париже. Кличка „изменник“ висела над каждым русским человеком. Забыты были все усилия и жертвы, принесенные Россией на алтарь общего дела, с самого начала войны. К сожалению, такою жестокостью и несправедливостью отличается вообще психология всякой массы в тяжелые минуты ее жизни!

После апрельского наступления, части 1-й и 3-й Особых русских бригад были постепенно отведены на левый берег р. Марны, в район Montmor-Вауé, а затем в лагерь Neuf-Château, где они сосредоточились в последних числах названного месяца. Кадры обеих бригад после боев очень поредели, и генерал Палицын просил Петроград о скорейшей высылке, в качестве пополнений, не менее 300 офицеров и 3000 солдат. Уже в это время к русским войскам стали ежедневно из Парижа наезжать по несколько агитаторов и собирать солдатские митинги, стараясь на них вооружать солдат против офицеров. Цель была ясная: взорвать привычную дисциплину, после чего солдатская масса неминуемо должна была стать послушным орудием в руках выборных комитетов. Офицерскому составу, малосведущему вообще во внутренней политике, стало все труднее бороться с разложением. Многим пришлось отстраниться. Одним из первых должен был оставить свой командный пост начальник 3-й особой бригады генерал Марушевский. Еще раньше ушел из состава бригады командир 1-го Особого русского полка полковник Нечволодов, произведенный в генералы и получивший новое назначение в Россию. В общем, стало чувствоваться неминуемое приближение революционного „зверя“. Стремление „во что бы то ни стало“ кончить войну не было, однако, всеобщим среди русских элементов, находившихся во Франции. Известно, что в конце мая 17-го года из русских бригад было избрано 10 человек делегатов, которые должны были отправиться в Россию с осведомительными целями. Настроение их было определенно против „сепаратного“ мира. Они выражали желание об открытии „общих“ переговоров о мире и считали необходимым вести эти переговоры „со штыками в руках“. В том же мае известный французский деятель, Альбер Тома, в беседе с начальником штаба русского Верховного Главнокомандующего, генералом Алексеевым, обсуждая меры по возбуждению в России интереса к продолжению войны, выражал мнение о желательности отправления в Россию многих сотен русских волонтеров, сражавшихся в рядах французских войск и горевших желанием довести войну до победного конца. 4-го июня 17-го года командующий Восточной группой армии генерал де-Кастельно посетил большую часть пунктов расположения русских бригад в районе Neuf-Château и видел все полки. В результате своего объезда, он доносил, что полки приняли его с должным почетом, но отсюда, по впечатлению названного генерала, нельзя выводить впечатление об их дисциплинированности. По заключению генерала Кастельно, они пребывают в полной бездеятельности и с военной точки зрения потеряли былую ценность. „Господа Рапп и Морозов“, писал упомянутый генерал, „торопят с образованием советов, ибо солдаты больше не слушают офицеров, но вопрос в том, вернут ли советы войскам их боевую ценность!“ Заключение генерала Кастельно сводилось к необходимости предусматривать возвращение бригад на родину. В ожидании же результатов предварительных по сему переговоров, он находил желательным направить обе бригады, по особо избранному маршруту и согласно выраженного ими желания, в один из внутренних лагерей. Главнокомандующий французскими войсками, генерал Петэн, препровождая это заключение военному министру, выразил с ним свое согласие и находил подходящим для размещения в них наших войск Camp de Courtine (лагерь Ля Куртин), близ Лиможа. Предполагалось в нем разместить: 318 офицеров и 15. 000 русских солдат; при них 29 французских офицеров и 142 французских солдата. Этим приговором было оборвана дальнейшая боевая деятельность русских бригад. Согласно инструкции генерала Занкевича, заменившего генерала Палицына, и носившего звание представителя Временного Правительства при французских армиях (Représentant du gouvernement provisoire auprès des armées françaises) обе бригады были сведены в дивизию, под начальством генерала Лохвицкого, и осуждены на отправку в тыл, где их ждала полная бездеятельность, а, следовательно, и дальнейшее разложение».

В конце своего анализа Данилов впервые упоминает имена Раппа и Занкевича, тех действующих лиц, которые будут постоянно присутствовать в дальнейшем рассказе. С моей точки зрения, совершенно точный анализ сложившейся ситуации, сделанный боевым русским генералом в далеком 1933 году. Но это пока не распространялось на Особые бригады, сражавшиеся на Салоникском фронте. Поэтому прежде, чем перенестись в Париж и продолжить дальнейший рассказ, с участием нашего главного героя, на основе российских архивных документов, кратко опишу события, происходившие на Балканах с участием русских войск. Боевые действия русских бригад продолжались там до начала 1918-го года, и хотя Гумилев туда и не доехал, но, как будет видно из цитируемых документов, в течение всего 1917 года существовала вероятность, что его туда командируют.

БОЕВЫЕ ДЕЙСТВИЯ РУССКИХ БРИГАД НА САЛОНИКСКОМ ФРОНТЕ

Военная операция для Держав Согласия на Балканах складывалась непросто, и это хорошо отражено в книге Ю. Н. Данилова. Весь дальнейший рассказ представляет собой краткое изложение глав IX-XI указанной книги. От себя замечу, что нам, свидетелям кровавых событий, связанных с распадом Югославии в конце 20-го века, проще понять сложности политических хитросплетений, с которыми пришлось столкнуться участникам Салоникской операции во время Первой мировой войны. Неплохо при этом вспомнить и то, как менялись политические «пристрастия» Болгарии на протяжении последних 150 лет, с момента обретения ею независимости в 1878 году — благодаря помощи России.

Как было сказано выше, 2-я Особая русская бригада, предназначавшаяся к действиям на Македонском фронте, была высажена в Салониках в первой половине августа 1916-го года. К этому времени войска союзников, занимавшие район Салоник, в стремлении отвлечь внимание немцев от Вердена, постепенно выдвигались к северной греческой границе, вдоль которой расположились болгарские войска. К началу августа силы Держав Согласия подошли вплотную к северной границе Греции. Противник к этому времени имел на греческой границе превосходящие силы. Только прибытие к союзникам ожидавшейся итальянской дивизии и 2-й Особой русской бригады доводило армию командующего войсками генерала Саррайля, по крайней мере, по числу батальонов до сил, равных германо-болгарским силам. Однако, помимо неприятеля явного, союзников беспокоила также мобилизованная греческая армия, которая, вследствие германофильства Короля Константина, представляла для Держав Согласия постоянную опасность. Только значительно позже союзникам с большим трудом удалось демобилизовать греческую армию и обеспечить нейтралитет Греции. Помехой являлось и то, что Главнокомандующий генерал Саррайль никогда не был полным хозяином положения во вверенной ему армии, составленной из войсковых частей, принадлежавших пяти различным государствам. Ему приходилось считаться с различными оттенками внешней политики, которые имелись в виду каждым из этих пяти государств. Англия, например, никогда не относилась с особым пылом к развитию военных действий в Македонии и не была склонна к подчинению своих войск иностранному командованию. Поэтому ее войскам был предоставлен отдельный участок, находившийся в стороне от важнейших военных направлений. Наиболее заинтересованной стороной являлась сербская армия, стремившаяся к скорейшему освобождению хотя бы части своей территории, поэтому наступление к Флорине и Монастырю, положенное в основу наступательного плана генерала Саррайля, было ими поддержано. Именно на этом направлении должны были действовать русские войска. Однако болгары опередили своих противников и уже 17 августа атаковали армию генерала Саррайля, который был вынужден собрать у себя 20-го августа старших начальников союзных контингентов. На этом собрании впервые присутствовал начальник недавно высадившейся в Салониках 2-й Особой русской бригады, генерал-майор Дитерихс. Было принято решение собрать активную группу войск в составе французских частей и русской бригады, с целью дальнейшего выдвижения этой группы на Флорину и Монастырь, в обход правого фланга наступавших болгар. Наступательное движение на Монастырь имело особое моральное значение, так как названный город находился уже на сербской территории. Овладение им являлось как бы символом начала освобождения Сербии от иноземного владычества. Таким образом, 2-я русская бригада должна была войти в состав наиболее ответственной группы войск и начать свою боевую деятельность в Македонии весьма трудным обходным движением по чрезвычайно суровой и труднодоступной местности. Для частей 2-й Особой русской бригады положение осложнялось еще неполною готовностью этих частей, некомплектом личного состава, отсутствием погонщиков мулов, взамен которых полк вынужден был выделить из строя 550 человек.

2-го сентября началось наступление армии генерала Саррайля по всей линии фронта. Генерал Дитерихс, выступил со штабом бригады и 3-м особым полком из Verria и, двинувшись на Kozanie, только к вечеру 6-го сентября достиг селения Kazadzabar. 4-й полка к этому времени еще не успел сосредоточиться к Verria. Воевать русским войскам приходилось, в основном, против «дружественных» болгар, теснивших сербов. Войска должны были продвигаться вперед по едва проходимым горным дорогам, преодолевая разного рода трудности по части снабжения себя продовольствием и боевыми припасами. Люди страдали от болезней, особенно от болотной лихорадки. В то же время генерал Саррайль изо дня в день торопил войска, не желая считаться ни с какими препятствиями и требуя от отряда крайнего напряжения. 17-го сентября штаб русской бригады расположился в селении Turia. Болгары поспешно отступали, и отряду генерала Дитерихса предстояло занять весь района Флорины. Эта задача была точно выполнена, и в 7 часов вечера 18 сентября 3-й батальон 3-го русского полка стремительным штыковым ударом овладевал высотами Бигла (Bigla), разорвав этим на куски всю оборону путей к северу от Флорины. Действия русских войск в направлении высоты Бигла были настолько блестящи, что особо отмечены в приказе командующего французской Восточной армией генерала Кордоньера.

Однако болгары, значительно усилившись, стали переходить на всем фронте в контратаки. Городу Флорине одно время угрожала опасность снова оказаться в руках неприятеля. Конец сентября и начало октября прошли в непрерывных боях, сопровождавшихся значительными потерями. Так в бою 24-го сентября в районе с. Armensko 3-й Особый русский полк потерял 10 офицеров и 576 солдат. Вскоре к русским войскам, наконец, присоединился весь 4-й полк. Тяжелые бои пришлись на 4-5 октября, и опять потери за два дня составили более 500 человек. Время было холодное, и люди жестоко стали по ночам страдать от холода. Генерал Дитерихс счел своим долгом обратить внимание командиров частей на необходимость широкого пользования домами деревень, для укрытия в них людей. Но деревни эти были редки и мало вместительны, потому большинству людей приходилось переносить ночной холод под открытым небом. 14-го октября предстояла новая попытка овладения неприятельскими позициями, однако мощные проволочные заграждения и недостаток артиллерии для их разрушения привели лишь к новым большим потерям. Учитывая этот печальный опыт, генерал Дитерихс отдал распоряжение о переходе в будущем полками в атаку лишь после того, когда соответствующей разведкой прочно удостоверено, что в неприятельской проволоке проделаны необходимые проходы. Генерал Дитерихс доносил Главнокомандующему союзными армиями, что полки его бригады, в общей совокупности, потеряли: от начала кампании до 15 октября 1916 года: офицерами — 5 убитых и 18 раненых; солдатами — убитых 173, раненых 1099 и без вести пропавших 128 человек. Итого 1423 человека.

Бои и значительная заболеваемость (в этот период времени особенно развились желудочные заболевания) в большой степени уменьшили численность полков. По сведениям к 7-му ноября, в 3-м русском полку оставалось «под ружьем», всего 1423 человека, а в 4-м полку — 1396. Люди были истомлены усиленными работами, требовавшимися от них по условиям обстановки.

В течение этого периода времени, сербам, действовавшим восточнее группы генерала Кордоньера, удалось достигнуть весьма существенных боевых результатов в продвижении к северу на Монастырском направлении, и можно было ожидать отступления болгар из района Монастыря в ближайшие же дни. Вероятность этого не укрылась от генерала Дитерихса, который уже в приказе от 11-го ноября потребовал от своей бригады внимательного наблюдения за противником, в особенности в ночное время. На случай же обнаруженного отступления противника, он потребовал от полков энергического преследования на Монастырь. Действительно, 16-го ноября болгары сдвинулись со своих позиций, и генерал Дитерихс на 17-е число приказал своей бригаде начать наступление. В этот же день он доносит командующему французской армией, что он решил стремиться занять Монастырь, каких бы усилий это не стоило его войскам. Необходимо было торопиться, так как, по условиям местности, его войска не могли долго оставаться в их настоящем положении. Их одолевала простуда, подхваченная при прохождении болотных пространств, по колена в холодной осенней воде. Хотя по-прежнему остро ощущался недостаток артиллерии, бригада с утра 18-го продолжила свое наступление. Полки наступали по крайне трудной, болотистой местности с огромным порывом, встречая на своем пути сильный огонь неприятельской пехоты и артиллерии всех калибров. На ночлег приходилось устраиваться на почве, представляющей сплошное болото. Число убитых и раненых невелико, но огромное число заболевших. Единственное средство спасения от окружающего моря воды — занять Монастырь. В 10 ч. 30 м. утра 19-го ноября от Начальника штаба бригады полковника Шишкина поступила коротенькая записочка, адресованная командующему французской Восточной армией: «А 9 h. 30 1е 1-ег B-tn du 3-eme Régiment Russe entre a Monastir. La poursuite se continue» («В 9 ч. 30 м. 1-й батальон 3-го русского полка вошел в Монастырь. Преследование продолжается.»).

При прохождении Монастыря русскими войсками было захвачено: 69 болгарских солдат и 2 германца. Сербский Королевич Александр, прибыв в Монастырь через два дня после его занятия, выразил особую признательность русским войскам, победоносно вступившим в столицу южной Македонии, и отметил их заслуги пожалованием доблестному их начальнику, генералу Дитерихсу, высокой боевой сербской награды. В приказе Главнокомандующего союзными армиями, отданном им по случаю занятия Монастыря, генерал Саррайль, обращаясь к русским войскам, писал: «Russes, dans les montagnes comme dans la plaine serbe, votre bravoure légendaire ne s’est jamais démentie». («Русские, в горах, как и в сербской равнине, ваша легендарная доблесть никогда не изменяла вам»). 19 ноября 1916-го года 3-й полк был награжден «за храбрость, выказанную в боях против болгар с 9 по 26 сентября, благодаря которой был освобожден город Флорина». В день взятия Монастыря на знамя полка был прикреплен Французский Военный крест с пальмовой ветвью.


На Салоникском фронте. Слева — в центре командующий бригадой генерал М. К. Дитерихс, слева — командир 3-го полка полковник И. М. Тарбеев. Справа — парад русских войск в Монастыре после его взятия 19 ноября 1916 года.
Архив Андрея Корлякова из альбома РУССКИЙ ЭКСПЕДИЦИОННЫЙ КОРПУС ВО ФРАНЦИИ И В САЛОНИКАХ, 1916-1919 - авторы-составители Андрей Корляков и Жерар Горохов, ИМКА-ПРЕСС, Париж, 2003.

Это была самая крупная победа русских бригад на Салоникском фронте. Между 10 и 20 октября 1916 года в Салоники прибыла 4-я Особая русская бригада под начальством генерал-майора Леонтьева. И ее материальное снабжение было плохо обеспечено. Ко времени сосредоточения бригады в Салониках она не имела еще ни пулеметов, ни упряжи для лошадей и вьючных животных. После некоторого отдыха, части бригады приступили к занятиям, однако период подготовки к боевой деятельности был для бригады недолог. Вследствие малочисленности Македонской армии бригада была вскоре направлена на фронт. В самом начале декабря она оказалась в армейском резерве армии на берегах р. Черной в районе селения Брод. Это было время перехода сербской армии в наступление. Уже 11 и 13 декабря 4-я Особая русская бригада приняла участие в первых боях, а затем заняла участок укрепленной позиции длиной свыше 10 километров. Потери бригады за два месяца достигли значительной цифры в 3 офицера и 520 солдат. За время пребывания 4-й Особой бригады в составе сербских войск ее несколько раз посетил сербский Королевич Александр, и однажды побывал даже на одном из наблюдательных пунктов в районе этой бригады.

Дальнейшие боевые действия, вслед за занятием Монастыря, успехов не имели. Обе Особые бригады испытывали большие трудности в каждодневной доставке продовольствия. Один из командиров полков свидетельствует в своем донесении, что бывали перерывы в подвозе в течение 5-ти дней, причем войскам приходилось довольствоваться лишь местной кукурузой. Столь же трудно было наладить эвакуацию больных и раненых, ибо во всей армии имелся лишь один автомобильный санитарный транспорт. С каждым днем погода становилась все более и более ненастной и затруднявшей боевую деятельность войск. Все преимущества перешли на сторону обороны, причем болгары сумели значительно усилить свои силы за счет войск, пассивно стоявших против англичан. В таких условиях, по заключению генерала Саррайля, одобренному французским главнокомандующим, Македонской армии должна была быть поставлена впредь задача прочного укрепления в занятом положении. В боевых действиях наступил зимний перерыв.

«В начале января 1917-го года в Риме была собрана межсоюзная конференция по вопросу о задачах Македонской армии на текущий год. Неопределенностью своих постановлений конференция эта лишний раз подчеркнула слабые места почти всякой коалиционной войны: отсутствие прочного руководящего управления войной и единой воли в ведении операций. Происходит это из-за разности политических заданий и отсутствия единого командования вооруженными силами государств, входящих в коалицию».

Предлагалось наметить наступательный план, к осуществлению которого возможно было бы приступить в начале апреля. Однако генерал Саррайль указывал на то, что наиболее важным и насущным вопросом является вопрос об изменении позиции Греции, которая, под влиянием Короля Константина, продолжала вести вероломную политику. «Генерал Саррайль находил, что этот политический узел может быть разрублен только силою меча, то есть вооруженным вмешательством».

«Снежная погода и задержки в подготовке то той, то другой армии, заставляли несколько раз откладывать начало общего наступления, которое, в конце концов, было назначено только на 9-е мая. К началу апреля, в числе других армий, оказались не вполне готовыми к боевым действиям и русские бригады, переживавшие в это время первые тревожные вести из России. Еще в конце марта до бригад дошел манифест Императора Николая II-го об отречении, а в начале апреля в русских полках происходила присяга на верность Временному правительству. В частях 2-й бригады этот акт произошел без всяких осложнений; в 4-й же бригаде, по донесению генерала Саррайля, он вызвал некоторые волнения, которым надо было дать время улечься. Уже через несколько дней после новой присяги в расположении частей бригады были обнаружены неприятельские прокламации пацифистского характера. Генерал Саррайль, однако, выражал уверенность, что, с началом боевых действий, в бригаде водворится полное спокойствие».

Однако начатое 9-го мая наступление оказалось крайне неудачным, войска понесли значительные потери и отошли на исходные позиции. Потери русских бригад в мае составили 1200 человек. Новый французский военный министр Пенлевэ одобрил решение генерала Саррайля, указавшего на невозможность и бесполезность, при данных условиях, продолжать атаковать. К тому же на Македонскую армию надвигалась неизбежность разрешения греческой проблемы. В числе наиболее переутомившихся частей Македонского фронта, несомненно, была 2-я особая русская бригада. С августа 1916-го года, то есть в течение 8-ми месяцев, без всякого перерыва она несла боевую службу и выдержала ряд серьезных боев, стоивших ей больших потерь. В течение последних пяти месяцев, в излучине р. Черны, 2-я бригада занимала сектор, где нельзя было найти отдыха ни днем, ни ночью. Поэтому начальник бригады генерал Дитерихс, прекрасно знавший настроения своей бригады и правильно оценивавший ее силы, счел необходимым обратиться 18-го мая с письмом к генералу Саррайлю с откровенным словом и ходатайством о продолжительном и вполне заслуженном отдыхе для частей своей бригады: «Я обязуюсь добавить, — писал генерал Дитерихс, — после изложения уже приведенных мотивов, что положение русских войск в Салониках еще утяжеляется численно незначительным составом всего отряда, таким образом, особенно остро чувствующим свою оторванность от всего родного. Войсками английскими и французскими эта отчужденность чувствуется менее. В особенности острым это чувство стало теперь, когда на Родине происходят события, недостаточно ясно понимаемые и ложно трактуемые услужливыми агитаторами и пропагандистами. И тем не менее последние бои показали, что боевая мораль войск прекрасна. Оба полка смело пошли в атаку и, в обстановке боя, дали блестящие доказательства своей боеспособности. <…> Но всяким силам имеется предел. Чтобы сохранить в войсках бригады боевой огонь, необходимо им предоставить временно полный отдых. Это будет заслуженной наградой за 8 месяцев трудной работы. Из 12 тыс. человек, которых я привез из России, — заключает генерал Дитерихс, — и которых я получил здесь, в качестве пополнений, я потерял убитыми, ранеными и контуженными до 4400 человек и до 8 тыс. человек разновременно переболело в госпиталях. Эти цифры достаточно красноречивы и показательны, чтобы свидетельствовать о трудности пережитого времени. Нужен полный отдых, который нельзя дать людям на позиции, нужны также пополнения, ибо теперь в частях остались едва достаточные кадры».

Только 24-го мая командующий французской армией на востоке генерал Гроссетти получил приказ о направлении бригады на отдых в Eksisu. Почти одновременно была оттянута в тыл и 4-я русская бригада, бессменно находившаяся на позициях в течение полугода. Части ее расположились в районе Bania-Petrsko, и с 13-го июня обе бригады окончательно вышли из подчинения сербской армии. С этого дня русские бригады перешли в непосредственное ведение генерала Саррайля. Одною из причин, по которым генерал Саррайль решил оттянуть обе бригады в тыл и расположить их в одном районе, было полученное им 26-го мая сообщение о том, что русская Ставка окончательно решила вопрос о соединении обеих бригад в одну дивизию. Дивизия должна была принять название 2-й Особой русской дивизии, включающей в свой состав две пехотных бригады и прибывшую в августе из России артиллерийскую бригаду генерала Беляева и инженерные войска. По данным на 1 октября 1917 г. численный состав 2-й русской дивизии должен был равняться 377 офицеров и 17. 928 солдат, а 16 октября того же года генерал Саррайль доносил, что, для доведения названной дивизии до полного состава, ей не хватает еще 143-х офицеров и 6500 солдат. Необходимое пополнение в силу понятных причин так до дивизии и не дошло. Но именно с этой нехваткой личного состава был связан постоянно поднимавшийся вопрос об отправке в Салоники задерживающихся во Франции русских офицеров, в том числе и Николая Гумилева. В связи с дивизионной организацией существенные изменения произошли в командовании, в том числе в начале июля был вызван в Россию генерал Дитерихс, получивший более высокое служебное положение. В командование 2-й особой русской дивизией временно вступил произведенный в генералы бывший командир 3-го Особого полка полковник Тарбеев. Как пишет Данилов, «при всех выдающихся личных качествах и служебных достоинствах вновь назначенных лиц, нельзя, однако, не заметить, что эти перемены были крайне несвоевременны. Солдатские умы переживали тяжелый период революционного смятения и частые смены начальствующих лиц, укрепляя влияние войсковых комитетов, несомненно, ускоряли процесс разложения войсковых частей».

Несмотря на неполный состав, 24-го июля генерал Саррайль вынужден был отдать приказ о выдвижении 2-й Особой русской дивизии на позицию. Дивизия эта должна была войти в состав французской Восточной армии и сменить французские пехотные части на фронте между озерами Пресба, Охридским, Малик и горной цепью Баба-Планина. Смена частей прошла без всяких инцидентов. На этих позициях дивизия простояла вплоть до начала 1918-го года, когда возник вопрос об окончательном выводе из боевых линий русских войск на Македонском фронте ввиду той позиции, которую заняло в вопросе войны утвердившееся в России большевистское правительство. Если бы Гумилева был откомандирован в Салоники, то именно в этот район он попал бы. Дивизии был выделен протяженный участок, длиной около 60 километров (не считая оз. Пресба), не соответствующий ее численному составу. Что касается неприятеля, то, ко времени прибытия дивизии в указанный сектор, он состоял из германцев, австрийцев, болгар и турок. Участок 2-й Особой русской дивизии, перерезанный к тому же озерами, никак не мог считаться «спокойным районом», как его характеризовал генерал Саррайль. Уже в ночь с 8-го на 9-е августа участок к западу от озера Пресба подвергся неприятельскому нападению. Противник успел ворваться в окопы 7-го Особого полка, но затем был из них выброшен. В остальной части сектора наступление было остановлено нашим огнем. В августе и сентябре было еще несколько аналогичных инцидентов, сопровождавшихся новыми, иногда весьма значительными потерями. Генерал Саррайль вспоминал об этом периоде боевой деятельности дивизии: «Русские, в их секторе, давали полное удовлетворение. Тщетно неприятель испытывал их почти ежедневно. Они доказывали, что умеют сдерживать свои обещания и оставаться верными союзниками».

«В первых числах августа от 2-й дивизии, с согласия генерала Саррайля, в Россию отправилась через Францию делегация в составе 6-ти офицеров и 13-ти солдат, для доклада русскому Временному правительству о чаяниях частей дивизии. Наиболее всеобщим и сильным желанием дивизии было возвращение ее на Родину. Делегация, кроме того, должна была приветствовать Временное правительство и осведомиться о том, что происходит в России».

В сентябре и октябре русская дивизия содействовала нескольким наступательным операциям французских войск. Особый урон дивизии в этих операциях наносила превосходящая артиллерия противника и минометный огонь. Не меньший урон боеспособности дивизии наносили одновременно доходившие слухи о беспорядках в русских частях, находившихся во Франции. Давила мысль о желательности добиться возвращения в Россию. Служба на фронте, вдали от родины, сопряженная с боевыми лишениями, претерпеваемыми за неясные идеалы, казалась принудительным пленением, от которого необходимо было, по мнению солдат, поскорее избавиться. Все усиливалась поначалу тайная, а затем открытая пацифистская пропаганда.

Прежде чем завершить рассказ о действиях русских войск на Салоникском фронте, кратко о военно-дипломатической операции, успешно осуществленной союзниками в Греции в мае-июне 1917-го года, как раз тогда, когда Гумилев направлялся из Петрограда во Францию. Важно это, во-первых, потому что в этой операции участвовали и русские войска, а во-вторых, потому что операция эта нашла своеобразное отражение в стихотворении Гумилева, написанном в те же дни, по пути из Норвегии в Англию. Появилось оно еще до того, как проблема эта была успешно разрешена, и оно позволяет судить, насколько Гумилев был в курсе политических событий, как он разбирался в политике. В следующей главе оно будет приведено полностью.

Весной 1917-го года между Державами Согласия и правительством греческого Короля Константина складывались все более недружелюбные, почти враждебные отношения. Особенно это проявилось с образованием в Салониках автономного правительства Венизелоса и начала появления греческих войск из сторонников этого правительства в составе армии союзников. Это дошло до того, что пришлось изолировать Македонию от старой Греции установлением нейтральной зоны шириною в несколько километров. Чтобы лишить германские подводные лодки пристанища, пришлось выделить особый отряд (из 100 русских и 50 французов) под начальством офицера для занятия района Афонской горы, где греческие монахи — сторонники Короля Константина, пользуясь большинством, свили себе прочное гнездо. В одном из греческих монастырей обнаружен был даже тайный склад оружия и патронов. Король Константин постоянно нарушал словесные договоренности о нейтралитете с Державами Согласия, и проблема эта требовала разрешения. Генерал Саррайль уже давно доносил своему правительству о необходимости покончить раз и навсегда с враждебными отношениями Греции и Короля Константина к союзникам. Положение стало особенно тревожным весной, когда в нейтральной зоне стали хозяйничать враждебные союзникам банды, и начались кровавые пограничные столкновения. 30-го мая, телеграммой французского военного министра, генералу Саррайлю было сообщено о состоявшемся соглашении правительств Парижа и Лондона, по которому, в интересах безопасности союзных армий, было признано необходимым лишить Короля Константина возможности царствования в Афинах. Вытекающие из этого решения меры должны были быть приняты, однако, если возможно, без объявления Греции войны. В соответствии с этим, для высадки в старой Греции, было подготовлено два отряда: один для занятия Коринфского перешейка и изоляции северной части Греции, другой для занятия Афин и осуществления морального давления на Короля и его правительство. В этот отряд были включены части 2-й Особой русской дивизии. Обо всех этих мерах был извещен глава Салоникского правительства Венизелос, который, в случае успеха предприятия, должен был прибыть со своими министрами в Афины.

Войска союзников, включая русские части, подошли к Пирею утром 11-го июня. Срок ультиматума Королю Константину истекал в полдень 12-го июня. От ответа Короля зависело — будет ли союзный десант спущен на материк при условиях мирной или военной обстановки. Король Константин уступил союзникам и передал свой престол своему брату Королю Александру, чем было избегнуто кровопролитие. Союзные войска беспрепятственно высадились в Пирее, и, таким образом, дело союзников, несмотря на крайне ограниченные силы, на которые оно опиралось, было выиграно. Через несколько дней генерал Regnault осматривал русские батальоны и их лагерь. «На мое приветствие: „Здравствуйте молодцы“, — описывает он свое посещение, — люди, к которым было обращено это приветствие, отвечали с веселым видом. Русский лагерь был хорошо разбит, госпиталь помещен в монастыре и хорошо содержан. От всего виденного я получил хорошее впечатление и, в случае необходимости боя, наши русские союзники способны были бы дать его, став рядом с нами». Наш посланник в Афинах, князь Демидов, выражая протест против командирования русских войск в Афины, требовал их возвращения в Македонию. Требование его, однако, не могло быть немедленно удовлетворено, вследствие слабости высаженного отряда и неуверенности в прочности политического положения. Лишь после того, как в Афины прибыл Венизелос, ставший во главе нового правительства и установивший твердый порядок, приемлемый для союзников, русские войска, вступившие к тому времени, вместе с остальным отрядом в Афины, могли быть отправлены по железной дороге в Салоники. Случилось это лишь в начале июля. Русские батальоны были перевезены по железной дороге, а затем они двинулись походным порядком в район, где находился штаб 2-й особой дивизии. Так была разрешена «греческая проблема», которая попала в стихотворение Гумилева, написанное перед 12-м июня 1917-го года в Северном море — обратите внимание на строку: «Чтоб устоял Венизелос // В борьбе с господином своим». Устоял!

Однако не столь блестяще было положение русских войск, все еще стоявших на боевых позициях в конце 1917-го года. Началось проникновение в наше расположение со стороны неприятеля массовой революционной литературы. Например, 13-го ноября болгары с помощью нескольких специальных мин засыпали наши окопы прокламациями и агитационными листками. Но пока общее состояние умов среди русских солдат продолжало оставаться достаточно спокойным. Роты не отказывались даже от ночных поисков в расположение противника. Например, высланная в конце ноября от 8-го Особого полка команда произвела столь смелый налет на неприятельский передовой окоп, что новый начальник дивизии генерал Тарановский счел себя обязанным отметить действия этой команды особой благодарностью в приказе по дивизии. Ситуация стала меняться в декабре 1917-го года. 8-го декабря генерал Тарановский вынужден был донести командующему французской армией, что в последние дни болгары забросали часть его дивизии прокламациями и разного рода революционной литературой. В разбрасывавшихся листках приводились приказы Ленина о прекращении борьбы. 30-го ноября командир французской артиллерии, расположенной в междуозерном районе, по своему слуховому телефону перехватил болгарскую телефонограмму, в которой один из командиров батальонов передавал своим подчиненным: «Война с русскими закончена. Это сведение почерпнуто из официальной телеграммы, полученной в Софии». При полном отсутствии сведений из России, добавляет генерал Тарановский, болгарские сообщения не могут не оказывать на людей дивизии влияния. Участились также попытки войти с солдатами в непосредственные сношения и побудить их к переходу на сторону противника. Призыв болгар переходить к ним увлек пока только 7 человек, но, по имеющимся сведениям, сообщал начальник 2-й особой дивизии, «сегодня ночью предстоит прибытие в окопы целой миссии, прибывшей из России через Австрию и Болгарию».

К концу декабря положение в русской дивизии заметно ухудшилось. Посещение болгарами русских окопов стало обычным явлением. Наша пехота не позволяла французской артиллерии стрелять по болгарам, под предлогом попадания в своих. Это вылилось в то, что пришлось оградить собственные батареи от насилия со стороны пехоты с помощью проволоки, и артиллеристы запаслись ручными гранатами. В общем, в отношении противника установился как бы перерыв в военных действиях. Люди свободно бродили по местности, выстрелов не было слышно ни с той, ни с другой стороны.

К концу года стали распространяться сведения, что большевистское правительство заключило мир, и Россия вышла из войны. Весть эта весьма быстро облетала все полки дивизии. Положение становилось все более тревожным, и при таких условиях Главнокомандующий союзными войсками на востоке счел необходимым снять русскую дивизию с позиции, тем более что к этому времени во французском военном министерстве назревали новые предположения об использовании русских войск. Однако только в первой половине января 1918-го года произошла фактически смена частей русской дивизии французскими войсками. В виду настроений солдат, французские власти, памятуя о событиях во Франции, чрезвычайно опасались оставлять у отходящих в тыл частей оружие, и перед начальством встал острый и деликатный вопрос разоружении дивизии. Применение силы для этой цели могло вызвать крайне тяжелые эксцессы. Решение, в отличие от Франции, было найдено благодаря находчивости начальника дивизии генерала Тарановского. Идти было далеко, и ни одна винтовка не была унесена солдатами в глубокий тыл, все было сдано в обозы.

Весь путь, совершенный войсками при снятии с позиций, прошел без инцидентов, но 20 января в Verria состоялся огромный солдатский митинг, направленный против офицеров. Агитаторы, по-видимому, прекрасно сознавали, что сплоченное офицерство — единственная сила, еще препятствовавшая превращению войсковых частей в толпу наивных и темных русских людей, всецело подпавшую под влияние соблазнительных лозунгов. Французский комендант г. Verria, донося своему начальству о характере митинга, сообщил, что на нем было решено предъявлять офицерам ультиматум: «С Лениным ли вы, или против него?». В том же донесении комендант сообщил, будто на митинге солдаты решили передать командование ротами и батальонами унтер-офицерам и фельдфебелям. Постановление это провести в жизнь комитетам, однако, не удалось.

29-го декабря новый Главнокомандующий союзными войсками на востоке генерал Guillaumat, заменивший отозванного генерала Саррайля, уведомил генерала Тарановского о том, что перемирие, заключенное с неприятелем правительством, оказавшимся во главе России, не распространяется на Македонский фронт, но что, в случае непринятия такой точки зрения, на войска 2-й особой дивизии могут быть распространены те же меры, которые применены к русским войскам, находящимся во Франции. Дело шло о разделении личного состава дивизии на три категории («Трияж»), и использовании русских военных контингентов в соответствии с их пожеланиями.

Так кончилась боевая деятельность 2-й Особой русской дивизии. С августа 1916-го года по январь1918-го года части этой дивизии, в составе отдельных бригад, принимали деятельное участие почти во всех важнейших операциях союзников на Македонском фронте. При взятии Флорины и Монастыря, явившихся началом освобождения Сербии, а также в междуозерном районе было пролито немало русской крови, о чем свидетельствуют могилы русских офицеров и солдат, разбросанные на полях и высотах Македонского театра. По свидетельству бывшего начальника дивизии, генерала Тарановского, 3-й особый пехотный полк был награжден за боевые отличия французским Военным Крестом на знамя, а 4-я бригада — Орденом Звезды Карагеоргия 4-й степени.

Все, что изложено в трех последних главах, опиралось на объективное изучение документов русским генералом Ю. Н. Даниловым во французских архивах, на основе которых была им написана использованная мною книга. Как видно из его рассказа, всю осень 1917 года на Салоникском фронте русские войска продолжали участвовать в боевых действиях, при существенном некомплекте личного состава, в особенности — офицеров. Поэтому в обнаруженных уже в Российском военном архиве (РГВИА) документах часто встречаются указания из Ставки о направлении задерживающихся в Париже офицеров в Салоники, в том числе несколько раз упоминается имя Николая Гумилева, об этом будет сказано далее. Как я предполагаю, причиной того, что он не добрался до Салоник, было не стремление уклониться от боевой службы, а то, что в Париже ему нашлось место в структуре военных организаций, где он мог быть использован с большей пользой. Ведь в глазах высшего военного руководства он не был типичным кадровым боевым офицером, с большим военным опытом, а именно они особенно требовались в действующих войсках. Вместе с тем, он обладал такими способностями, которые, при сложившихся обстоятельствах, могли быть эффективно реализованы при его службе в новых военных организациях, созданных и разместившихся в Париже. Ведь именно из Парижа осуществлялась координация и управление всеми русскими экспедиционными войсками. Дальнейший ход событий подтвердил правильность такого решения, о чем свидетельствуют многочисленные сохранившиеся документы.

После того как мы разобрались с военным положением на западном фронте, узнали об участии русских экспедиционных бригад в боевых действиях на двух фронтах и о том, чем, как и когда они завершились, пора возвратиться к началу рассказа, когда Николай Гумилев в мае 1917 года покинул Петроград с командировкой на Салоникский фронт. Предполагаю, что, в общих чертах, Гумилев знал об описанных выше событиях, происходивших во Франции и Македонии на протяжении 1916-1917 годов. А если и не знал всего досконально до того, как попал в Париж, то на новом месте службы ему невольно пришлось в этом разобраться. Но по дороге в Париж он не забывал и о своем другом, главном предназначении. Проведя несколько месяцев в Петрограде, он меньше всего занимался военными делами. До самых последних дней его не покидали, как творческие, так и новые литературно-организационные планы. Недавно выяснилось, например, что перед самым отъездом Гумилев принял участие в организации «Союза деятелей художественной литературы», который был основан в мае 1917 г. и членом Временного Совета которого Гумилев стал наряду с М. Горьким, Л. Андреевым, Ф. Сологубом, Н. Тэффи, В. И. Немировичем-Данченко и некоторыми другими писателями32. Как отмечает публикатор документов33 О. Н. Знаменский, «„Союз“ провозгласил своей целью „защиту общих интересов литературы, защиту духовных и правовых интересов деятелей художественной литературы и непосредственную охрану их материальных нужд“, входя ради достижения этой цели „в сношения с правительственными и общественными учреждениями, с другими союзами и организациями“. Союз оказался нежизнеспособной организацией, просуществовав, и притом почти бездеятельно, менее года»34. Так что участвовать в его работе Гумилеву вряд ли пришлось. По свидетельству Лукницкого, накануне отъезда, 14 мая, в редакции «Аполлона» он читал Ахматовой и Лозинскому повесть «Подделыватели»35. Исследователями творчества Гумилева считается, что здесь подразумевается оставленная в Лондоне и опубликованная Глебом Струве повесть «Веселые братья», загадочное, стоящее особняком произведение Гумилева. Если это так, то в Париже, как я предполагаю, текст был основательно переделан. Эта аллегорическая вещь вобрала в себя многое из того, о чем Гумилев мог узнать, только проработав почти год за границей, в Русской военной миссии, вдоволь пообщавшись по делам службы с солдатами, выходцами из различных губерний России, замороченными большевистской пропагандой. О том, как могло это общение спроецироваться на повесть, будет сказано позже. Творческое вдохновение не покидало его и во время всего месячного вояжа из Петрограда в Париж. Об этом свидетельствуют сохранившиеся письма, многочисленные стихи, другие документы и рассказы тех, с кем ему довелось встретиться, поговорить — месяц этот оказался чрезвычайно богат на неожиданные знакомства с разными знаменитостями.

МЕСЯЧНЫЙ ПУТЬ ЧЕРЕЗ СКАНДИНАВИЮ И АНГЛИЮ ВО ФРАНЦИЮ.
ВСТРЕЧИ В ЛОНДОНЕ В ИЮНЕ 1917 ГОДА.

Единственное свидетельство того, что Гумилев выехал из Петрограда 15 мая36 — запись П. Лукницкого в «Трудах и днях»: "Перед отъездом на Салоникский фронт говорил о том, что мечтает из Салоник добраться до Африки. (А. А Ахматова). 1917, 15 мая. Уехал из Петрограда с Финляндского вокзала. На вокзале провожала жена. Уезжая, был крайне оживлен, радостно взволнован, весел и доволен тем, что покидает смертельно надоевшую ему обстановку. Примечание. Военное Министерство, выдававшее Н. Г. паспорт, скрыло его военное звание, как обычно делало, отправляя офицеров через нейтральные страны. Н. Г. уехал как штатский, в качестве корреспондента «Русской воли»37. Как я считаю, это свидетельство о дате отъезда опиралось на несохранившееся письмо матери от 11 мая из Петрограда, с пометкой Лукницкого в его архивных записях, что «15 мая выезжает за границу»38. В опубликованном Глебом Струве «Послужном списке», на дополнительном, заполненном в Париже и прикрепленном к основному списку листе сказано39: «Командирован в действующую армию на Салоникский фронт — 17 мая 1917».

Направляясь из Петрограда за границу, Гумилев на начальном этапе, похоже, повторил привычный в наши дни экскурсионный маршрут: поездом из Петрограда, через Гельсингфорс (Хельсинки) до Турку, а там паромом (или пароходом) — в Швецию, где он был уже через два дня. Оттуда, из Стокгольма, послал приведенную в прошлом выпуске открытку Ларисе Рейснер со стихотворением «Швеции», от 30 мая 1917 года (по нов. ст. ). Судя по упомянутому Лукницким несохранившемуся письму матери из Стокгольма от 20 мая/2 июня, с пометкой, что «завтра будет в Христиании»40, в Стокгольме он провел несколько дней. Одновременно с письмом матери было послано письмо четырехлетнему сыну — Леве41. Следовательно, 3 июня Гумилев побывал в Осло. Из Осло Гумилев перебрался в порт Берген, откуда 5 июня отправил открытку Ларисе Рейснер, со словами — «Ну, до свиданья, развлекайтесь, но не занимайтесь политикой». Позже выскажу предположение, отчего в открытке могла появиться эта странная для Гумилева назидательная фраза, поэтому прошу запомнить как саму фразу, так и то, когда и где она была написана. В этот же день, из того же Бергена — несохранившееся письмо матери42.

Из Бергена, пароходом, Гумилев перебрался в Лондон. Вот отображение этого пути в «Трудах и днях» Лукницкого43: «1917. От 15 мая до начала июня. В пути из Петрограда в Лондон. В пути до 20 мая написаны 4 стихотворения. 20 мая приехал в Стокгольм. Осматривает его. 21 мая — в Христианию. 23 мая — в Бергене. В конце мая из Бергена на пароходе уезжает в Лондон. В начале июня приезжает в Лондон. В дороге написаны стихотворения: „Стокгольм“, „Норвежские горы“, „Так вот и вся она природа“ (написано в Лондоне), „На Северном море“ и др. С дороги пишет жене, матери и сыну, Л. М. Рейснер и др. ; в письмах посылает новые стихи. Занимается английским языком. (Письма)». Очевидно, что все эти сведения почерпнуты исключительно из упоминавшихся и приведенных ниже писем, даты Лукницкий приводит по старому стилю. К сожалению, в списке Лукницкого несохранившихся писем матери посланное ей из Лондона письмо не датировано. В Лондоне, по словам Гумилева, которым можно доверять, он задержался на две недели. Но точно установить период пребывания Гумилева в Лондоне можно только предположительно. Сохранились отправленные оттуда, также не датированные письма Анне Ахматовой и М. Лозинскому44, информативно очень насыщенные, позволившие достаточно подробно восстановить характер его пребывания в английской столице. Событийно этот период достаточно полно освещался в ряде публикаций45, но как показал в своей неопубликованной работе, посвященной пребыванию Гумилева в Лондоне, английский ученый, профессор Бристольского университета Майкл Баскер, публикации эти грешат рядом неточностей. С его любезного разрешения в настоящей публикации я буду пользоваться этой работой и приведенными в ней сведениями. Опираясь на работу Майкла Баскера и на другие публикации, я попытаюсь осветить период пребывания Гумилева в Лондоне максимально полно и выстроить его хронологически.

Но вначале полностью приведем два письма Гумилева из Лондона, так как они являются почти единственными документами, точно и подробно описывающими путешествие, основные встречи и творческие устремления их автора, а затем кратко их прокомментируем, воспользовавшись указанными публикациями. Первым было послано письмо Ахматовой. Письмо без даты, судя по содержанию, как будет видно из дальнейшего, оно было написано 21-го июня46.

«Дорогая Анечка, привет из Лондона, мой, Анрепа, Вадима Гарднера и Бехгофера. Не правда ли, букет имен.

Расскажу о всех по порядку. Я живу отлично, каждый день вижу кого-нибудь интересного, веселюсь, пишу стихи, (зачеркнуто — устраиваю) устанавливаю литературные связи. Кстати, Курнос просто безызвестный графоман, но есть другие хорошие переводчики, которые займутся русской поэзией. Анреп занимает видное место в комитете и очень много возится со мной. Устраивает мне знакомства, возит по обедам, вечерам. О тебе вспоминает, но не со мной. Так, леди Моррель, дама-патронесса, у которой я провел день под Оксфордом, спрашивала, не моя ли жена та интересная, очаровательная и талантливая поэтесса, о которой ей так много говорил Анреп. Семья его в деревне, а он или на службе, или в кафе. Вадим Гарднер, который тоже в India House, проводит время исключительно в обществе третьеразрядных кокоток и презирает Лондон и все английское — этакий Верлэн.

Бехгофер (англичанин из Собаки) пригласил меня остановиться у него. Он тоже в India, недурно говорит по-русски и знакомит меня с поэтами. Но все в один голос говорят, что хороших сейчас нет и у большинства обостренные отношения. Сегодня я буду на вечере у Йейтса, английского Вячеслава. Мне обещали также устроить встречу с Честертоном, которому, оказывается, за сорок и у которого около двадцати книг. Его здесь или очень любят, или очень ненавидят — но все считаются. Он пишет также и стихи, совсем хорошие.

Думаю устроить, чтобы гиперборейские издания47 печатались после войны в Лондоне, это будет много лучше и даже дешевле. Здесь книга прозы, 300 стр. <аниц> 1000 экз. <емпляров> на плотной бумаге и в переплете, стоила еще совсем недавно 500 р. <ублей>

Ну, целую тебя и посылаю кучку стихов, если захочешь, дай их Маме48, пусть печатает.

Твой всегда Коля».

Оригинал письма написан черными чернилами на двух сторонах листа белой бумаги. Конверт не сохранился. К письму были приложены стихотворения «Стокгольм» и «Природа» ("Так вот и вся она, природа… ")49. Ближе к концу июня, в день отъезда из Лондона в Париж, Гумилев отправил «деловое» письмо Михаилу Лозинскому:

"Дорогой Михаил Леонидович, я просидел в Лондоне две недели и сегодня еду дальше. В Лондоне я не потерял времени даром. Видел много поэтов, художников, эссеистов; дал интервьюеру одной литературной газеты (еженед. <ельной>) общий мой взгляд на современную поэзию, пришел на помощь одному переводчику в составлении антологии совр. <еменных> русских поэтов. В этом я очень просил бы и твоей помощи. Переводчику необходимо знакомиться с поэзией последних лет, чтобы написать вступленье, и может быть, ты бы мог выслать нужные книги. Подробности относительно пересылки и денег тебе напишет Анреп.

Нужно достать: В. Иванов: Соr Ardens (оба тома) и «Нежная тайна», А. Белый: Золото в лазури, И. Анненский: Кипарисовый ларец, Ахматовой: корректуру Белой стаи50, Мандельштама: Камень (второй, если еще нет третьего)51, Лозинского: Горный ключ, Ходасевича: Счастливый Домик, Клюева все три книги52, Кузмина: Осенние озера и Глиняные голубки, Гумилева: Чужое небо, Колчан и оттиск «Дитяти Аллаха»53. И, если можно, декабрьскую книгу «Русской мысли» (ст. <атья> Жирм. <унского>)54 и № Аполлона со статьями об акмеизме55.

Я чувствую себя совершенно новым человеком, сильным, как бык56, и помолодевшим, по крайней мере, на пятнадцать лет. Написал уже десяток стихотворений, и строчки бродят в голове. По-английски уже объясняюсь, только понимаю плохо. "Дельвига нету со мной… «57, вот одно горе. Помнишь, что мы должны после войны вместе ехать за границу. А что делает неверный Шилей?58 Впрочем, я не имею права задавать вопросы, потому что до сих пор не знаю, куда мне писать.

Отношение к русским здесь совсем неплохое, а к революции даже прекрасное. Посылаю тебе одно из моих последних стихотворений, если папа? захочет, пусть печатает в „Аполлоне“, с твоего одобрения, потому что я еще не знаю, хорошо оно или плохо.

Кланяйся от меня всем, кто еще не забыл меня.

Жму твою руку

твой Н. Гумилев.

Прости, что опять беспокою тебя просьбами, но это для русской поэзии».

Оригинал письма написан черными чернилами на двойном листе бумаги. На второй его половине — стихотворение «В Северном море», в другой редакции по сравнению с вошедшим в «Костер», с дополнительным, исключенным в сборнике восьмистишием «Чтоб англичане, не немцы…». Для нас это восьмистишие наиболее интересно, так как оно говорит о политических взглядах Гумилева, о том, что в политике он все-таки разбирался — выше было рассказано о победе Венизелоса над «своим господином», королем Греции Константином в июле 1917-го года. Письмо без даты, скорее всего, было передано с нарочным. На конверте нет никаких пометок, штемпелей и надписей, кроме адреса: Петроград, Разъезжая, 8, редакция журнала «Аполлон». Михаилу Леонидовичу Лозинскому. Вот этот первоначальный вариант, написанный, видимо, на корабле, по дороге из Бергена в Англию — как будет показано ниже, до 12-го июня.

В СЕВЕРНОМ МОРЕ

О, да, мы из расы
Завоевателей древних,
Взносивших над Северным морем
Широкий крашеный парус
И прыгавших с длинных стругов
На плоский берег нормандский —
В пределы старинных княжеств
Пожары вносить и смерть.

Уже не одно столетье
Вот так мы бродим по миру,
Мы бродим и трубим в трубы,
Мы бродим и бьем в барабаны:
— Не нужны ли сильные руки,
Не нужно ли твердое сердце,
Горячая кровь не нужна ли
Республике иль королю? —

Чтоб англичане, не немцы,
Возили всюду товары,
Чтоб эльзасские дети59
Зубрили Гюго, не Гете,
Чтоб Джиолитти60 понял,
Как сильно он ошибался,
Чтоб устоял Венизелос61
В борьбе с господином своим.

Эй, мальчик, неси нам
Вина скорее,
Малаги, портвейну,
А главное — виски!
Ну, что там такое:
Подводная лодка,
Плавучая мина?
На это есть моряки!

О, да, мы из расы
Завоевателей древних,
Которым вечно скитаться,
Срываться с высоких башен,
Тонуть в седых океанах
буйной кровью своею
Поить ненасытных пьяниц —
Железо, сталь и свинец.

Но все-таки песни слагают
Поэты на разных наречьях,
И западных, и восточных;
Но все-таки молят монахи
В Мадриде и на Афоне,
Как свечи горя перед Богом,
Но все-таки женщины грезят —
О нас, и только о нас.

Актуальные в 1917 году строки, Гумилев исключил из стихотворения при подготовке «Костра». Хотя при выходе «Костра», в июле 1918 года, они не потеряли своей значимости — война продолжалась, и ее исход был еще не ясен. Но в заключившей позорный сепаратный мир с Германией России они могли быть либо неправильно поняты, либо могли не пройти по цензурным соображениям. Ведь Джованни Джолитти, как и большевики, был противником продолжения войны и участия в ней Италии, и слова, что «сильно он ошибался», были равносильны несогласию с реализованной большевиками политикой. Венизелос, как сказано выше, добился того, чтобы Греция присоединилась к Союзу стран согласия (к Антанте), в отличие от России, изменившей своим союзническим обязательствам. Строки с упоминанием этих государственных деятелей могли быть восприняты как крамола, или, по крайней мере, для России летом 1918-го года они, к сожалению, утратили свою актуальность. Гумилев, понимая это, исключил их из сборника. Что касается «эльзасских детей», то они, как и пожелал поэт, стали вскоре «зубрить Гюго, не Гете».

Вернемся к письмам. По письму Лозинскому мы можем судить только о том, что Гумилев пробыл в Лондоне две недели. Единственным обнаруженным документом, называющим точное время его появления в Париже, является опубликованный Глебом Струве дополненный послужной список, где сказано: «Прибыл в Париж — 1 июля 1917 года»62. Но это означает только то, что Гумилев появился в Париже не позже 1 июля. Лозинскому он писал, что «я просидел в Лондоне две недели и сегодня еду дальше». Добраться до Парижа из Лондона можно за сутки, и вначале я предполагал, что Гумилев выехал из Лондона 29-30 июня, следовательно, попал он туда из Бергена не ранее 15-го июня. Морской переход из Бергена до Лондона занимал от двух до трех суток. Ларисе Рейснер 5 июня он писал из Бергена: «Скоро (но когда неизвестно) думаю ехать дальше». Получалось, что после отправленных писем матери и Ларисе Рейснер, Гумилев оставался там еще почти неделю. Однако один обнаруженный документ нарушил это построение, но об этом и об одной связанной с этим загадкой будет сказано в конце данной главы, посвященной пребыванию Гумилева в Лондоне.

Первый, кого назвал Гумилев в письме Ахматовой и с кем он, безусловно, в первую очередь встретился в Лондоне — Борис Анреп, об отношениях которого с Ахматовой он, конечно, догадывался63. Об этом было сказано ранее, и повторяться здесь я не буду. В своем рассказе Лукницкому в 1925 году Ахматова своеобразно прокомментировала это письмо: «Помните, он пишет — что Борис Анреп о тебе вспоминает и т. д. ? Подумайте, как Коля был благороден! Он знал, что мне будет приятно узнать о нем… (Н. С. знал, что АА любит Анрепа)»64. Борис Анреп служил в Русском правительственном комитете в Лондоне (Russian Government Secretary) — военной службе, ведавшей закупками оружия. Анреп был главным и активным проводником Гумилева по английской культурной жизни65. Б. Анреп свободно владел английским языком — в детстве в семье постоянно жили английские гувернантки; лето 1899 года он провел в английской семье в Грэйт Миссендене, графство Бакингемшир (Great Missenden, Buckinghamshire), но говорил с сильным акцентом. В 1908 г. , познакомившись через Н. В. Недоброво с уже упоминавшимся выше художником Д. С. Стеллецким, он бросил юридический факультет Санкт-Петербургского университета, чтобы учиться изобразительному искусству: сначала в Париже, затем, после поездок в Италию и Грецию с целью изучения мозаики, в Эдинбурге (1910—1911 гг. ). В 1911 г. он устроил свою собственную студию мозаики в Лондоне. Еще в Париже он сошелся с английскими художниками Генри Лэмом (Henry Lamb; 1883-1960) и Огастусом Джоном (Augustus John; 1878-1961), познакомился через них с критиком Роджером Фраем, о котором будет сказано ниже. В Лондоне постоянно общался с современными художниками, литераторами, культурными деятелями т. н. группы «Bloomsbury Group». В 1912 г. он сотрудничал с Фраем и критиком Клайвом Бэллом (Clive Bell; 1881-1964) при организации второй постимпрессионистской выставки «Британские, французские и русские художники» в галерее «Grafton Galleries»66, где были выставлены полотна Н. Гончаровой, М. Ларионова, К. Петрова-Водкина, М. Сарьяна и др. В 1913 году, с помощью О. Джона, Анреп устроил свою первую персональную выставку в галерее «Chenil Gallery». В 1912-1914 гг. Анреп также написал четыре статьи о живописи для журнала «Аполлон». В начале войны он вернулся в Россию, воевал в Галиции, в 1915 году получил назначение секретарем в Русский правительственный комитет в Англии, судя по всему, благодаря содействию английского экономиста Мейнарда Кэйнза (1883—1946)67, работавшего в 1915-1919 гг. в Министерстве финансов, частого гостя имения Гарсингтон Мэнор, о котором будет сказано ниже.

Русский правительственный комитет располагался, как сказано в письме Гумилева Ахматовой, в так называемом «Индийском доме» — «India House». По мнению Р. Тименчика, здание это размещалось по адресу: Лондон, Кингсуэй (Kingsway), 36-3868, но подтверждения этого адреса в интернете и других источниках обнаружить не удалось. По моему мнению, «Индийский дом» следует искать в других местах. В военное время в «Индийском доме» размещались русские военные службы в Лондоне. Вначале я склонялся к тому, что «India House» («Индийский дом») — это размещавшаяся в Лондоне с 1905 по 1910 год неофициальная националистическая (почти террористическая) организация, с точно таким названием; она была ликвидирована в 1910 году. Однако место сходки членов этой организации располагалось в северной части Лондона, довольно далеко от центра, по адресу: Авеню Кромвеля, 65, Хайгейт (65, Cromwell Avenue, Highgate, North London). По мнению Майкла Баскера, вряд ли там могли размещаться русские правительственные организации. Точно и однозначно установить местоположение «русского» «India House» пока не удалось. В наше время так называется расположенное в центральной части Лондона, в районе, где сосредоточены различные учреждения и представительства разных стран, индийское посольство; его адрес: улица Олдвич (Aldwych). Однако это здание представительства Индии (на карте Лондона — «India House») было построено только в 1930 году. От центра этой овальной улицы к северу лучом отходит упоминавшаяся улица Кингсуэй. В 19-м веке представительства колониальной Индии (которые могли называться «Индийским домом» — «Foreign and India Offices») размещались неподалеку, рядом с парком Сент-Джеймс-парк. Известен также т. н. «Восточный индийский дом» на Лиденхолл-стрит («East India House», Leadenhall Street, City of London). Однако, скорее всего, основные русские службы (по крайней мере, те, с которыми Гумилев был связан как в июне 1917-го года, так и в начале 1918-го года) во время войны располагались по адресу: площадь Бедфорд-сквер, 30 (London, 30, Bedford square). Хотя в справочной литературе и в интернете подтвердить этот адрес не удалось, но именно его указал сам Гумилев в недавно обнаруженном (не вошедшем в ПСС) письме М. Ларионову из Лондона, посланном уже в январе 1918-го года — как свой служебный адрес, по которому ему должны отправляться письма. О самом письме будет сказано позже. Вряд ли за те месяцы, пока его не было в Лондоне, русские службы могли быть перемещены в новое помещение. Как удалось выяснить, это здание, видимо, после расформирования русских военных учреждений, в 1919-м году занял известный английский издатель Джонатан Кейп, учредивший в нем издательство Jonathan Page and Company. В наше время там размещается Институт искусств Сотби (Sotheby’s Institute of Art — 30, Bedford Square, Bloomsbury).


здание «Foreign and India Offices» в парке Сент-Джеймс-парк;


Площадь Бедфорд-сквер



Здание на Авеню Кромвеля, 65, где до 1910-го года размещалась организация «India House».

Среди многочисленных бумаг, оставленных Гумилевым Анрепу перед возвращением в Россию весной 1918-го года, наибольший интерес для нас представляет его записная книжка с краткими записями, перечнями книг, разными адресами, обозначенными местами и датами встреч69. Как пишет Глеб Струве, «большая часть этих записей сделана не рукой Гумилева, но некоторые из них представляют интерес, поскольку они имеют отношение к кругу его знакомств и кругу чтения, и мы приводим их в постраничном порядке». То, что «большая часть этих записей сделана не рукой Гумилева», с моей точки зрения, объясняется очень просто: все записи, касающиеся адресов, мест и времени встреч, названий книг (таких записей — большинство) сделаны по-английски, который он только-только начинал осваивать, о чем сообщил Лозинскому: «По-английски уже объясняюсь, только понимаю плохо». Писать по-английски он просто не мог, и каждый раз просил сделать соответствующую запись своего компаньона. Записи эти помогли в «расшифровке» писем и позволили достаточно точно реконструировать весь, весьма насыщенный период пребывания Гумилева в Лондоне в июне 1917-го года. Хотя книжка могла заполняться вплоть до весны 1918-го года, когда Гумилев вновь попал в Лондон, и на значительно более длительный срок (часть записей относится к его пребыванию во Франции), большинство записей в ней связано с двухнедельной задержкой в Лондоне в 1917-м году. Эту книжку использовала Э. Русинко в своей публикации «Гумилев в Лондоне: Неизвестное интервью»70, а также Майкл Баскер в используемой мною работе. Так как ее ни разу не перепечатывали после публикации Глебом Струве в 4-м томе «Сочинений», записная книжка полностью приведена в «Приложении-1» к этому выпуску. Это поможет любопытствующему читателю проверить степень ее текущей «расшифровки». В дальнейшем ссылки на нее будет даваться как «ЗК — номер страницы».

Следующие, кого упоминает Гумилев в письме Ахматовой — сослуживцы Бориса Анрепа по «India House» — Вадим Гарднер и Бехгофер.

Гарднер Вадим Данилович (18/30. 6. 1880, Марко-Вилле близ Выборга — 20. 5. 1956, Хельсинки)71, настоящая фамилия де Пайва-Перера Гарднер, родился в семье американского подданного Даниэля-Томаса Гарднера и писательницы и переводчицы Е. И. Дыховой. Учился в Петербурге на юридическом факультете университета. В феврале 1913 г. он был принят в Цех поэтов, печатался в «Гиперборее», «Русской мысли». До революции Гарднер выпустил два сборника стихов, на один из них Гумилев поместил рецензию в журнале Аполлон, 1913, №272. Последний его сборник стихов вышел в 1929 году в Париже — «Под далекими звездами». В 1916 году он принял русское подданство, был призван на военную службу и служил в Лондоне вместе с Анрепом, работал в комитет по снабжению союзников оружием при генерале Гедройце73. Нам В. Гарднер особенно интересен тем, что в апреле 1918 года ему довелось возвращаться в Россию на одном пароходе с Гумилевым, о чем он рассказал в своей поэме, которая будет приведена ниже. С 1921 года Гарднер жил в родном городе в Финляндии, так что нельзя говорить, как это принято, что он «сбежал» из России или «эмигрировал».

В «India House» служил и Бехгофер. С ним мы уже встречались ранее, когда в конце декабря 1914-го года Гумилев ненадолго приезжал с фронта в Петроград. Там, в «Бродячей собаке», Гумилев с ним познакомился74. Вскоре Бехгофер в журнале «The New Age», в разделе «Письма из России», поместил заметку о беседе с поэтом75. Карл Эрик Бехгофер76 (Bechhofer) (известен также под фамилией Робертс (или Bechhofer-Roberts); 1894—1949) — прозаик, переводчик, журналист, автор многочисленных биографий, романов77, путевых записок, был иностранным корреспондентом в Петрограде. С декабря 1914 по ноябрь 1915 г. посылает в редакцию еженедельника «Нью-Эйдж» («The New Age») серию «Писем из России». В июне 1917 г. Бехгофер взял интервью у Гумилева для того же журнала, о чем Гумилев написал Лозинскому. В лондонской записной книжке («ЗК-3») указан адрес редакции и приведено замечание Гумилева, по-французски: The New Age / 38 Cursitor St. / Chancery Lane. «Le journal le plus éclairé de l’Angleterre» («Самый просвещенный журнал Англии»). Интервью было опубликовано уже 28 июня. Вот несколько фрагментов из него78:

"Недавний проезд через Лондон Гумилева, одного из наиболее известных молодых русских поэтов и литературного редактора петроградского «Аполлона», дал мне возможность ознакомиться с его воззрениями на поэзию нынешнего дня.

"Мне кажется, — сказал он, — что мы покончили теперь с великим периодом риторической поэзии, в которую были погружены почти все поэты девятнадцатого века. Сегодня основная тенденция та, что каждый стремится к экономии слов, которая была совершенно неизвестна как классическим, так и романтическим поэтам прошлого, таким, как Теннисон, Лонгфелло, Мюссе, Гюго, Пушкин и Лермонтов. Они рассказывали свою поэзию, а мы хотим сказать ее! Другая параллельная тенденция сегодня — это поиск образной простоты по контрасту с творчеством символистов, которое было очень усложненным, преувеличенным и иногда даже бессвязным. Новая поэзия ищет простоты, ясности и достоверности. Забавным образом все эти тенденции невольно напоминают нам о лучших произведениях китайских поэтов, и интерес к последним явственно увеличивается в Англии, Франции и России. И все же повсюду, кажется, есть стремление к подлинно национальным формам поэзии. Английские поэты — Г. К. Честертон, Йейтс и "А. Е. «79, например, — работают над восстановлением балладных форм и фольклора, потому что английское лирическое творчество находит в них свое высшее выражение. По сходной причине французские поэты пишут очень простые и очень ясные стихотворения — почти песенки. В частности, я мог бы назвать Вильдрака, Дюамеля80 и других. В России сегодняшние поэты пробуют разнообразные темы и формы в надежде заполнить пробелы в молодой поэзии своей нации. Тем не менее, они, как и другие, отклоняют иноземные образцы и темы. Они пишут не баллады и песенки, а стихи психологического содержания, соприкасающиеся с нынешними культурно-философскими направлениями мысли, как русскими, так и иностранными. Что касается свободного стиха, мы должны признать, что он завоевал права гражданства в поэзии каждой страны. Тем не менее очевидно, что верлибр должен использоваться крайне редко, поскольку он является только одной из недавно найденных форм и ни в коей мере не замещает все остальные. <…>

Я не думаю, что у футуризма в поэзии есть будущее, просто потому, что футуризм в каждой стране отличен от своих собратьев; и все футуризмы, вместе взятые, не составят единой школы. Например, в Италии футуристы — милитаристы, в России они — пацифисты. К тому же футуристы построили свои теории на полном презрении к искусству прошлого, а это неизбежно оказывает очень дурное влияние на их художественное развитие, на их вкус и на их технику».

Гумилев сказал, что, по его мнению, место старого прозаического театра займет возрожденная поэтическая драма. Современные поэты обладают тем преимуществом, что они более раскованы, нежели их предшественники, и сама поэзия стала богаче в нюансах и в энергии выражения. <…> Поначалу стихотворные драмы, скорее всего, будут проваливаться, но при повторении наверняка понравятся публике. "К сожалению, нарастающая в обществе жажда зрелищ — хлеба и зрелищ! — и неизменно высокие постановочные расходы сковывают предприимчивость театральных руководителей. Это очень печально, потому что в новом репертуаре стихотворной драмы нашлось бы место и новым художникам, и новым композиторам, которые сегодня столь же далеки от публики, как и писатели. Новый театр, как я представляю, не будет театром бледных событий, бледных движений и эмоций наподобие театра Метерлинка, но, напротив, будет исполнен страстей, действия и возвышенных моментов. В конце концов, только театр способен ознакомить широкую публику с искусством ее современников. <…>

Я спросил Гумилева, не находит ли он, что сейчас — период эпоса. «Нет, это не время эпоса. Эпос всегда следует за событиями, которые в нем воспеваются. А мы сейчас находимся посреди великих событий, и, следовательно, сейчас время драмы, и оно будет, по-видимому, еще некоторое время продолжаться. Совершенно очевидно, однако, что события нашего сегодня на несколько веков вперед обеспечат эпосом будущие поколения. <…>

Из других форм поэзии, — можно сказать, что отжила свой век дидактическая поэзия. Слишком развилось наше чувство юмора, слишком мы утончились, чтобы выслушивать моральные наставления в стихах. Остается поэзия мистическая. Ныне она переживает возрождение только в России, где она связана с великими религиозными идеями народа. <…> Да и во Франции тоже можно надеяться на возрождение мистической поэзии, подобной той, которая уже видна в произведениях Поля Клоделя и Франсиса Жамма. <…>»

Я спросил Гумилева, не полагает ли он, что может существовать связь между поэтической драмой и мистической поэзией. «Мне кажется, — ответил он, — что они ведут в разные стороны. Одна — о душе, другая — о духе. Когда сегодняшний поэт чувствует ответственность за себя перед миром, он старается обратить свою мысль к поэтической драме как к высшему выражению человеческой страсти, чисто человеческой страсти. Но когда он задумывается о конечной судьбе человечества и о загробной жизни, он неизбежно обратится к мистической поэзии».

Интервью Гумилева было замечено. Две недели спустя, в номере от 12 июля 1917 г. , появилось «Письмо в редакцию» одного скептически настроенного читателя (и весьма традиционного поэта), некоего J. A. M. A. , оспаривавшего почти все позиции Гумилева и даже предположившего в заключение, «что мистер Гумилев сам — не поэт»81. Бехгофер выступил в защиту Гумилева в следующем номере, подчеркнув, что «Гумилев хорошо известен не только в России, но также и среди переводчиков с русского на Западе как лидер молодой школы современной русской поэзии, влиятельный литературный и художественный критик»82. Больше имя Гумилева в этом журнале не упоминалось, однако не исключено, что он получил приглашение писать о русской поэзии именно от журнала «The New Age». Началом первой такой статьи, возможно, является набросок «Вожди новой школы» в его «Записной книжке»83.

Судя по письму к Ахматовой, скорее всего, у Бехгофера в Лондоне Гумилев и остановился, однако установить адрес проживания Бехгофера пока не удалось. Исходя из отсутствия в записной книжке адресов Анрепа и Бехгофера, они его и встречали, и их адреса он знал заранее. Забегая вперед, отметим, что после окончания Первой мировой войны Бехгофер дважды приезжал в революционную Россию84. Его впечатления нашли отражение в двух книгах: Bechhofer C. E. In Denikin’s Russia and the Caucasus, 1919-20: Being the Record of a Journey to South Russia, the Crimea, Armenia, Georgia, and Baku in 1919 and 1920 (London 1921); Bechhofer C. E. Through Starving Russia: Being the Record of a Journey to Moscow and the Volga Provinces in August and September 1921 (London, 1921; книга имела посвящение «To Helen and Boris Anrep»).

Обратите внимание на даты второго посещения России — август и сентябрь 1921-го года. В пятой главе второй из этих книг Бехгофер упоминает о встречах в Москве в августе 1921 г. с Маяковским, Есениным, Мариенгофом, Шершеневичем, Каменским и др. : «За исключением Брюсова, все они — поэты весьма новаторской школы. Они называют себя „имажинистами“, и те, с которыми я встречался, задавали мне много вопросов о своих английских и французских предшественниках, „имажистах“. Тогда же мне говорили, что из моих двух лучших друзей среди более молодых русских поэтов, Сергей Городецкий только что умер в Баку [sic, а Николай Гумилев сидел в тюрьме в Петрограде. В их лавке мне удалось купить <…> последние произведения имажинистов, а также произведения Блока, Гумилева, Белого и др. Однажды вечером, спустя некоторое время, я обнаружил в городе кафе под названием „Кафе имажинистов“, где я встретил, среди других, Есенина и Мариенгофа. Они передали мне страшную новость о том, что Гумилев только что был расстрелян в Петрограде, вместе с шестьюдесятью другими, в том числе тринадцать женщин, по какому-то казавшемуся большей частью фальшивым обвинению в заговоре с финскими и американскими секретными службами. Гумилев — первый русский поэт, казненный большевиками»85. Этими же словами Бехгофер также сообщил о расстреле Гумилева в пространном «Письме» о русской литературе в литературном приложении к газете «Таймс» от 13 октября 1921 года86. Как констатировала Э. Русинко, «письмо» Бехгофера было, «фактически, первым некрологом Гумилева в западной прессе»87.

Ко времени лондонской встречи с Гумилевым, Бехгофер уже стал редактором английской "Антологии русской прозы XIX в. " (Bechhofer C. E. , ed. A Russian Anthology in English. London, Keegan Paul, 1917) и издал книгу переводов русской драматургии (Five Russian Plays, with one from the Ukrainian. Translated from the originals with Introduction by C. E. Bechhofer. London, 1916; произведения Фонвизина, Чехова (2 шуточные пьесы), Евреинова; «Вавілонський полон» Л. П. Косач). Любопытно отметить, что как раз в те дни, когда Бехгофер пригласил бывшего «синдика» «Цеха поэтов» «остановиться у него», он опубликовал интервью с английским художником Огастусом Джоном о возможности учреждения английского «Цеха художников», рассматриваемого на фоне оккультных «цеховых» традиций от древних египтян до франкмасонов и розенкрейцеров88. В 1920 г. Бехгофер также опубликовал перевод «Двенадцати» Блока, с иллюстрациями М. Ф. Ларионова89. Однако после вышеупомянутых длительных путешествий во время гражданской войны, видимо, его увлечение Россией угасало. Его дальнейший творческий путь отмечен такими разнообразными публикациями, как первый, полутеософский роман под названием «Сокровище брахмана» (The Brahmin’s Treasure. London, 1923), отмеченные выше в примечаниях детективные и фантастические произведения, а также разоблачительное исследование под названием «Правда о спиритизме» (The Truth about Spiritualism. London, 1932).

Бехгофер, вместе с Анрепом, устраивали Гумилеву различные знакомства. Анреп вращался в элитарных литературно-художественных кругах Лондона и, несомненно, ввел в них и Гумилева. Одним из первых, с кем он познакомил Гумилева в Лондоне, был впоследствии ставший знаменитым писатель Олдос Хаксли90. Анреп стал общаться с О. Хаксли в октябре 1916 года, проявив к нему, к немалому удивлению сдержанного англичанина, большую симпатию91. Анреп только что устроил на работу в India House протеже О. Моррелл, будущую невесту Хаксли Марию Нис (Maria Nys), к которой он сам, видимо, был далеко не равнодушен. Будущий знаменитый писатель, в 1916 году дебютировал сборником модернистских стихотворений «Горящее колесо» (The Burning Wheel)92; в конце 1917-го года он выпустил второй сборник стихов «Иона» (Jonah). Хаксли отозвался о Гумилеве в письме к гувернантке дочери леди Оттолин Моррелл от 14 июня 1917 года. Из него следует, что, несмотря на упомянутые Лукницким «занятия английским языком», Гумилев предпочитал в Англии изъясняться по-французски: «Я встречал Гумилева, известного русского поэта (о котором я, правда, ничего раньше не слышал, — но все же!), и редактором газеты „Аполлон“. С большим трудом мы беседовали по-французски: он говорит на этом языке с запинками, а я всегда начинаю заикаться и делаю чудовищные ошибки. Тем не менее, Гумилев показался мне весьма интересным и приятным человеком. Анреп собирается привезти его в ближайшее воскресенье в Гарсингтон»93. Употребленная Хаксли глагольная форма подлинника («I have been meeting a distinguished Russian poet…» — «Я встречал известного русского поэта…») предполагает более чем одну их встречу. Помимо факта знакомства Гумилева с Хаксли, письмо это для нас очень важно указанной в нем датой отправки — 14 июня 1917 года. Вряд ли Анреп познакомил Гумилева с Хаксли в первый же день его приезда. Поэтому можно предположить, что Гумилев появился в Лондоне, по крайней мере, за несколько дней до этого. Вряд ли ранее 9-10 июня, но не позже, как я предполагаю, — 11-12 июня. Следовательно, Лондон он покинул не позже 25-26 июня. Зафиксируем эту дату, и в конце рассказа о пребывании в Англии вернемся к ней. Еще в этом письме важно упоминание Гарсингтона.

Гумилев посетил располагавшееся недалеко от Оксфорда имение Гарсингтон Мэнор (Garsington Manor) в субботу и воскресенье, 16-17-го июня. По словам Хаксли, это было в «ближайшее воскресенье» (после 14-го июня), и этот визит помечен в записной книжке («ЗК-4»): «Lady Ottoline Morrell / Garsington Manor / Garsington / near Oxford / St. Wheatley Oxford / Paddington». Там же записано расписание поездов от крупнейшего вокзала Лондона Паддингтон до Оксфорда. Видно, что уехал Гумилев из Лондона 16 июня, в субботу, в 9 ч. 50 м. утра (поезд прибыл в Оксфорд в 11 ч. 15 м. дня). А назад в Лондон он вернулся 17 июня, в воскресенье, в 2 ч. 20 м. дня. Ночевал поэт в самом центре Оксфорда, в отеле «The Eastgate Hotel», на улице High Street, в комнате №19. Об этом также сказано в записной книжке («ЗК-5»): "«The Eastgate Hotel / High St. / Oxford. Room №19». Отель этот, по тому же адресу, принимает гостей и в наши дни.

Хозяйкой имения Гарсингтон Мэнор была леди Оттолин Моррелл (Ottoline Morrell, 1873—1938), аристократка, потомок герцога Веллингтона, покровительница литературной и интеллектуальной жизни, была связана, прежде всего, с группой «Блумсбери» (Bloomsbury Group), названной по району в центре Лондона, объединившей в те годы писателей, художников и интеллектуалов. В мае 1915 г. О. Моррелл и ее муж, либеральный член парламента Сэр Филипп Моррелл (Philip Morrell), поселились в приобретенном ими в 1913 г. усадебном дом при деревне Гарсингтон, в пяти милях к юго-востоку от Оксфорда: «Двухэтажный усадебный дом, с чердаками и высокими остроконечными крышами, был построен из серого котсуольдского камня, со сводчатыми окнами, посреди 200 акров садов и сельскохозяйственных земель. Двойные чугунные ворота открывались прямо с дороги на маленький дворик, покрытый гравием, ведущий к парадному входу; но настоящая передняя часть дома была с другой стороны, и выходила на беркширское возвышение. Большой сад спускался с несколькими прудами к фруктовому саду, за которым лежали открытые поля с великолепным видом на Виттенгамский лес. Это был один из красивейших домов графства Оксфордшир, первоначально построенный, как говорилось, для какого-то монашеского ордена; также говорилось, что его пруды были упомянуты в земельной описи Вильгельма завоевателя»94. На несколько лет, с 1915 до начала 20-х годов, этот дом стал «почти что центром английской интеллектуальной и культурной жизни»95. Анреп, который познакомился с О. Моррелл через своего друга художника Г. Лэма, и близко общался с ней еще в Париже в начале 1911 г. , уже посещал Гарсингтон Мэнор несколько раз96. К характеристике отношений можно добавить, что спутница Лэма 1911 года Хэлен Мэйтланд вскоре ушла от него к Анрепу, в 1918-м году стала его второй женой, а в 1926-м году ушла к Р. Фраю. Ниже будет приведен портрет семьи Анрепа, выполненный Г. Лэмом в конце 1910-х годов.

Единокровная сестра Герцога Портлендского, жена либерального члена парламента, леди Оттолин Моррелл была любовницей Бертрана Рассела, конфиденткой Литтона-Стрэчи97 и близким другом писателей Генри Джеймса, Олдоса Хаксли, Т. С. Элиота и других. В ее оксфордширском имении Гарсингтон Мэнор в разные годы, можно было встретить Д. Г. Лоуренса98, У. Б. Йейтса99, Вирджинию Вулф, Арнольда Беннета100, Огастуса Джона101 и других знаменитостей. Здесь Анреп познакомился со своими соотечественниками из Русского Балета — Дягилевым, Нижинским, Бакстом. В мемуарах леди Оттолин есть свидетельство, что уже в марте 1916 года Анреп стал знакомить ее друзей с русскими офицерами102. К сожалению, она не упоминает имени Гумилева, однако, как следует из приведенных выше писем, Гумилев посетил Гарсингтон 16-17 июля.


Имение Гарсингтон Мэнор в Оксфордшире.



Леди Оттолин Моррелл.



Отель «The Eastgate Hotel» в Оксфорде, где ночевал Гумилев.

Поскольку выше (и в другой посвященной Гумилеву литературе) названы имена многих знаменитых посетителей Гарсингтона, следует уточнить, с кем из них мог встретиться Гумилев в июне 1917 года. Большинство все-таки в это время отсутствовало. По мнению Майкла Баскера, тогда в имении не могли быть, например, ни Кэтрин Мэнсфилд, ни Вирджиния Вулф, ни Г. Литтон-Стречи, ни Т. С. Элиот, ни У. Б. Йейтс, с которым Гумилев встретится на следующей неделе. В это время Йейтс вращался в других кругах, и впервые он побывал в Гарсингтоне только в конце 1919 года103. В ту субботу и воскресенье не было даже О. Хаксли, до этого долго проживавшего в Гарсингтоне, где он работал на ферме. Вопреки предположениям некоторых комментаторов, ни тогда, ни потом, Гумилев не мог познакомиться и с писателем Д. Х. Лоуренсом, с которым О. Моррелл порвала отношения в начале 1917 г. , прочитав в рукописи его новый роман «Влюбленные женщины» (Women in Love), и усмотрев в Гермионе Роддич и ее поместье Бредалби «унизительное», карикатурное изображение себя и жизни в Гарсингтоне (в печатном тексте 1920 г. «описания дома и сада были изменены, некоторые из самых обидных эпизодов были удалены»104. За все время пребывания Гумилева в Англии Лоуренс жил в крайне стесненных обстоятельствах, в Корнуолле и Ньюбери, проведя только три дня в Лондоне, по неотложным делам, в марте 1918 года. Не исключено, однако, что в Гарсингтоне 16-17 июня 1917 года был философ Бертран Рассел.

После того, как мы очертили круг тех, с кем мог встретиться (или не встретиться) Гумилев у леди Оттолин Моррелл, было бы любопытно понять, о чем собравшиеся гости могли беседовать. Ведь не ради же только чашки кофе собирались в этом доме! Возможность присутствия у леди Оттолин Моррелл Бертрана Рассела позволила Майклу Баскеру предположить, какой темы не могли не коснуться в своих беседах гости Гарсингтон Мэнор и русский офицер Николай Гумилев в субботу и воскресенье 16-17 июня. Ведь как раз накануне, 14-15 июня, известный английский поэт Зигфрид Сассун (Siegfried Sassoon; 1886-1967), ровесник Гумилева, завершил свое ставшее впоследствии знаменитым «этическое заявление»105. Если бы Гумилев попал в Гарсингтон Мэнор неделей раньше, 10 июня, он встретил бы там этого поэта. Зигфрид Сассун вернулся с фронта в апреле, с ранением в плечо, глубоко потрясенным и разочарованным как своим собственным опытом в окопах западного фронта, так и предположениями о политических целях ведения войны, подтвержденными беседами с журналистом Х. Массингэмом (касавшимися, между прочим, лицемерного изложения английскими военными целей войны «новому» Русскому правительству и неразглашения секретных договоров, заключенных между Англией и Россией в начале войны). При содействии леди Оттолин Моррелл и ее мужа Филиппа, которые 12 июня свели его в Лондоне с Бертраном Расселом и критиком и эссеистом Джоном Мидлтоном Марри (John Middleton Murry, 1889-1967; между прочим, выпустившим в 1916 году книгу «Fyodor Dostoevsky: A Critical Study»), как было сказано, Сассун объявил свою декларацию, в которой, в частности, было сказано: «Я делаю это заявление как акт преднамеренного вызова военным властям, ибо я верю, что война умышленно продлевается теми, во власти которых ее прекратить. Я солдат, убежденный в том, что я действую от имени солдат. Я глубоко убежден, что эта Война, на которую я пошел, как на оборонительную и освободительную, стала теперь войной агрессии и завоевания…»106. Вскоре это заявление Сассуна было зачитано в парламенте и опубликовано в прессе107, в соответствии с советами Оттолин Моррелл, вопреки мнению ее супруга, при поддержке Бертрана Рассела, что взбудоражило английское общество. Как пишет Майкл Баскер, невозможно себе представить, чтобы наряду со светским разговором об Ахматовой (о чем Гумилев рассказал ей в своем письме), крайне рискованный протест военнослужащего и поэта Сассуна не стал предметом оживленного обсуждения в ту субботу и воскресенье в доме, являвшемся своего рода очагом весьма непопулярного тогда английского пацифизма, и явившимся именно тогда «эпицентром» этого «взрыва». Надо заметить, что приезжие русские офицеры, по-видимому, составляли некоторое экзотическое исключение на общем фоне пацифистского духа, царившего в доме108. Гумилев, как мне кажется, не мог остаться равнодушным к этому «крику души» своего современника и поэта, прошедшего с ним один и тот же путь — Сассун записался добровольцем на войну в первые же дни, тогда, когда и Гумилев. Но Сассун, помимо ранения, столкнулся и с личной трагедией — на войне погиб его младший брат. В июне 1917-го года он находился в достаточно тяжелом душевном состоянии, поэтому его не оказалось в Гарсингтон Мэнор, когда туда попал Гумилев, и два поэта не смогли встретиться. Протест Сассуна вскоре вылился в то, что его объявили не вполне нормальным, с диагнозом «военный невроз» (как это знакомо нам, в нашей стране!), и поместили в соответствующую клинику. Позже он продолжил службу, между прочим, закончил он ее на Персидском фронте, в Палестине, куда рвался, но так и не смог попасть Николай Гумилев.


Слева — Зигфрид Сассун. В центре — Бертран Рассел рядом с мозаикой Б. Анрепа «Lucidity» («Ясновидение»), на которой изображен он сам. Мозаика.

Когда Гумилев покидал Россию, он должен был попасть в действующие войска и об иной участи — вряд ли задумывался. По моему мнению, к штабной службе он и в России никогда не стремился. Ведь за годы войны его неоднократно (по состоянию здоровья) хотели освободить от дальнейшего прохождения службы, и в иной раз сложнее было ее продолжить, чем на законных основаниях демобилизоваться и заняться мирными, литературными делами. Безусловно, Гумилев никогда не был пацифистом, но его и нельзя причислить к шовинистам или поборникам кровавой бойни. Не раз приходилось задумываться: почему во Франции Гумилев так легко и сразу согласился на достаточно спокойную, «штабную» жизнь при комиссаре, возможно, сам стал ходатайствовать, через друзей, о том, чтобы его оставили в Париже. Не связано ли это как-то с тем, что он мог услышать в «аристократической компании» у леди Оттолин Моррелл 16-17 июня 1917-го года? Не исключено, что брошенное тогда зерно упало на подготовленную почву, и дало всходы уже в ближайшие дни, еще в Англии, а затем — в Париже.

Следующая неделя пребывания Гумилева в Лондоне была не менее насыщена встречами с известными писателями и художниками. Скорее всего, Анреп познакомил Гумилева со своим другом Роджером Фраем (1886-1934), самым влиятельным художественным критиком своего поколения, художником, приверженцем постимпрессионизма, чьи работы часто отмечал журнал «Аполлон». В записной книжке Гумилева («ЗК-9»)109 есть важная для хронологической привязки событий пометка о завтраке с Фраем в 13. 30, в четверг, 21 июня 1917 года. Приблизительно в этот период Фрай приступил к переводу стихов Малларме и, вполне вероятно, обсуждал свои планы с Гумилевым, которого также интересовал поэтический перевод.

Как предполагает Майкл Баскер, в этот же день Р. Фрай познакомил Гумилева с выдающимся ирландским поэтом Уильямом Батлером Йейтсом. В письме Ахматовой Гумилев писал: «Сегодня я буду на вечере у Йетса, английского Вячеслава». Эта фраза позволила Григорию Кружкову, переводчику и одному из лучших специалистов по английской литературе и поэзии, предположить, что Гумилев и Йейтс встретились 18 июня: "Письмо это обычно датируется «около 20 июня 1917 года». Во всяком случае, не раньше воскресенья 17 июня, когда Гумилев с Анрепом навестили леди Оттолин Моррелл и ее поместье под Оксфордом. Наиболее же вероятная дата письма — 18 июня, так как именно по понедельникам Йейтс устраивал «журфиксы» в своей лондонской квартире на Уоберн-Плейс. В этот раз он появился в Лондоне всего лишь на несколько дней, проездом из Манчестера в Ирландию, и вряд ли задержался дольше 20-го числа, судя по замечанию в письме отцу от 14 июня: «Прежде, чем ты получишь это письмо, я уже буду в Ирландии»110. Однако в своей неопубликованной работе Майкл Баскер уточнил, что, скорее всего, в письме Ахматовой речь идет о благотворительном вечере в Лондоне 21-го июня 1917 года — единственном публичном выступлении Йейтса в это время111. Это позволяет уточнить и датировку письма Гумилева Ахматовой. Следует добавить, что Йейтс тогда тяготился жизнью в Лондоне, был утомлен войной, и, проведя в английской столице чуть больше месяца, мало с кем общаясь, отправился в Ирландию в начале июля112. Зато как раз в мае-июне он с увлечением работал над мистериально-национальной драмой «Сновидение костей» (The Dreaming of the Bones), написанной под впечатлением британского подавления «пасхального мятежа» 1916 года, считая ее (в одном июньском письме) своей «лучшей пьесой» за многие годы113. Можно полагать, что на вечере 21 июня, действительно, состоялась встреча с «английским Вячеславом» автора «Гондлы», говорившего о поэзии Йейтсе и о «нарождающейся поэтической драме» в своем интервью Бехгоферу для еженедельника «The New Age», опубликованном ровно через неделю.

Встреча и разговоры с Йейтсом, по-видимому, Гумилеву запомнились и отразились на его дальнейшем творчестве. Он продолжил кельтскую мистическую тематику по возвращении в Россию, в незавершенной пьесе «Красота Морни»114. Гумилев переводил, уже после возвращения в Россию, пьесу Йейтса «Графиня Кэтлин». Об этом говорит опубликованный Глебом Струве автограф115, воспроизведенный ниже. «Детективную» историю по его расшифровке Григорий Кружков захватывающе изложил в своих книгах116. Воспроизводя надпись на книге — «По этому экземпляру я переводил Графиню Кэтлин, думая лишь о той, кому принадлежала эта книга. 26 мая 1921 года. Н. Гумилев» — Кружков пытается «вычислить», о ком мог думать Гумилев, переводя изданную в Англии книгу. Кружков предполагает, что ею могла быть либо Анна Ахматова, либо Лариса Рейснер. Мне представляется, что более вероятна другая кандидатура, и искать ее надо не в России, а в Англии или во Франции. Скорее всего, книга стихов Йейтса с пьесой «Графиня Кэтлин» 1912-го года издания была привезена им в Россию весной 1918-го года. Ниже читатель найдет подробный рассказ о возможных «претендентках», об одной — во Франции, и нескольких в Англии, но от них остались только намеки и инициалы — "Н. В. Е. ", «С. Р-ф» и т. д.


Дом Йейтса на Уоберн-Плейс. Автограф Гумилева в книге Йейтса «Стихотворения» (1912)

Кружков отмечает «удивительное сходство ирландского и российского исторического фона. <…> Существует интересный синхронизм политических событий в XX веке между Ирландией и Россией: Дублинское восстание против англичан в 1916 году (Пасхальное восстание), обретение независимости в 1918-м году, гражданская война 1921-1923 годов происходили почти синхронно с русскими революциями и Гражданской войной. Другая важная параллель — особый культ поэзии в этих странах и традиционно связываемый с ней ореол святости и мученичества. <…> Любовь Гумилева к Древней Ирландии легко понять: в его представлении это была страна поэтов — то есть страна, где поэт стоял наравне со жрецом и воином, где вольного певца могли избрать королем (как это произошло с отцом Гондлы), где мудрость друидов, проповедуемая „с зеленых холмов“, — высшая ценность народа. Эта легендарная Ирландия вдохновляла и Йейтса…»117. Кружков цитирует «Канцону третью» Гумилева118

Как тихо стало в природе!
Вся — зренье она, вся — слух.
К последней страшной свободе
Склонился уже наш дух.

Земля забудет обиды
Всех воинов, всех купцов,
И будут, как встарь, друиды
Учить с зеленых холмов.

И будут, как встарь, поэты
Вести сердца к высоте,
Как ангел водит кометы
К неведомой им мете.

Тогда я воскликну: «Где же
Ты, созданная из огня?
Ты видишь, взоры все те же,
Все та же песнь у меня.

Делюсь я с тобою властью,
Слуга твоей красоты,
За то, что полное счастье,
Последнее счастье — ты!»

Взгляд современного исследователя о «сходстве ирландского и российского исторического фона», тем более подкрепленный событиями, еще не случившимися, можно было бы считать красивой абстракцией, не имеющей никакого отношения к нашему герою. Если бы не одно «но». В лондонской записной книжке сохранилась странная запись, указывающая на то, что в эту сторону были направлены мысли и самого Гумилева. Запись эту всегда «обходили стороной», Глеб Струве, воспроизводя ее, сопроводил одно из слов серией вопросительных знаков. Хотя, не исключено, что вопросительные знаки принадлежат и Гумилеву — никаких комментариев в 4-м томе к этой строке нет; тогда эти вопросительные знаки указывают на то, что Гумилев хотел подчеркнуть особое положение помеченного ими слова. Кто их проставил — сути дела не меняет. Вот эта запись («ЗК-8»): «triangle / Russe / Irish???? / English». Гумилев составил своеобразный «треугольник» (triangle) из трех национальных особенностей: «русское» (

Russe) — «ирландское» (Irish) — «английское» (English), поместив в центр — «Irish». Вернемся теперь к «Канцоне». Знаменательна пометка А. Блока над этим стихотворением в подаренном ему автором экземпляре «Костра»: «„Тут вся моя политика“, сказал мне Гумилев»119.

В эти же дни Йейтс также общался с Р. Фраем. 26 июня он встретился с ним, чтобы обсудить вопрос о покупке картины для национальной галереи в Дублине120. Еще одно мелкое, но любопытное совпадение: если Гумилев отозвался в своем интервью о возможном «ренессансе мистической поэзии» в творчестве Поля Клоделя, то 10 июня Йейтс, несмотря на свое общее мрачное настроение, восхищался лондонской постановкой пьесы Клоделя «Благовещение Марии» («L’Annonce faite à Marie»).

Фрай скорее принадлежал к миру художников, владел рядом мастерских и галерей. Судя по записной книжке Гумилева, в течение своего пребывания в Лондоне он общался не только с литераторами, но и с художниками, с которыми, скорее всего, вначале свел его Анреп, также бывший более художником, чем поэтом. Очевидно, что он встречался с К. Р. У. Невинсоном, английским художником-футуристом, впоследствии — официальным военным художником («ЗК-7»): «С. R. W. Nevinson / 4 Downside Crescent / Belsize Park Tube Station / Tel. Hamp. 2258». Другая пометка в записной книжке указывает, что Невинсон рекомендовал ему встретиться в Париже с его другом, итальянским художником Джино Северини («ЗК-12»): Mons Gino Severini / 6 Rue Sophie Germain / xiv part. / C. R. W. Nevinson / atelier: 51 Boulevard Saint Jacques / (atelier 17)". Эта запись появилась незадолго до отъезда Гумилева из Лондона. По-видимому, Гумилев познакомился и с другими представителями художественных кругов Лондона. В его записную книжку («ЗК-2, 3») занесено множество названий художественных галерей: Графтона (The Grafton Galleries), Ченил (The Chenil Gallery121), Гросвенор (Grosvenor Gallery), «Нового английского клуба искусств» (The New English Art Club). Все эти галереи выставляли современное искусство, многие из них действуют до сих пор, и их современные адреса без труда можно найти в интернете. В записной книжке все они указаны с тогдашними адресами. Несколько раз встречается упоминание расположенных по разным адресам мастерских Омега (The Omega Club). Основанные Роджером Фраем, эти мастерские стали центром, привлекавшим художников современных направлений, их часто посещали и литераторы — Йейтс, Г. Уэллс, Б. Шоу и др.

Статья о творчестве Невинсона, появившаяся в январе 1917 года в лондонском журнале «Эгоист», была затем перепечатана «Аполлоном». Автором ее был чем-то не угодивший Гумилеву Джон Курнос122, в письме Ахматовой Гумилев писал: «Кстати, Курнос просто безызвестный графоман, но есть другие хорошие переводчики, которые займутся русской поэзией…». А в деловом письме Лозинскому он уже, не называя Курноса, пишет: «Переводчику необходимо знакомиться с поэзией последних лет, чтобы написать вступленье, и может быть, ты бы мог выслать нужные книги…»

По убедительному мнению Майкла Баскера, этим переводчиком был Морис Беринг (Maurice Baring, 1874-1945), поэт, писатель, разведчик «Королевского летательного корпуса». Беринг был знатоком русской культуры и, по-видимому, хорошо говорил по-русски. В свое время он оказался очевидцем Русско-японской войны123, до революции подолгу жил в России, отчасти — в Москве, отчасти — в имении своих друзей Бенкендорфов. Беринг был автором книг как о русской жизни124, так и о русской литературе125. Перевел пушкинского «Пророка» и другие стихи. Уже после войны он выпустил «Оксфордскую антологию русской поэзии» (The Oxford Book of Russian Verse. Oxford, 1924), в которую, однако, не вошли стихи Гумилева и большинства его современников: «Несмотря на войну и революцию, — писал Беринг в своем длинном вступлении, — а может быть и благодаря им, русская поэзия продолжала и еще продолжает цвести, но поскольку настоящая книга была составлена до войны, и мне с тех пор была не доступна современная русская литература, я, за одним только исключением, не пытался представить в ней русскую поэзия сегодняшнего дня»126. «Исключением» явилось стихотворение Волошина «Святая Русь». Хотя стихотворения «Оксфордской антологии» были опубликованы не в переводе, а по-русски (с английским «Вступлением» и примечаниями), можно с уверенностью считать, что именно Беринг был тем переводчиком и составителем большой антологии русской поэзии, о которой шла речь в письме Лозинскому с просьбой о посылке книг. Все перечисленные в письме книги либо заполнили бы существенные пробелы в выборе Берингом «довоенных» поэтов (сборники Иванова, Анненского, Белого), либо представили бы собой «наиболее современные» дополнения к «составленной до войны» антологии (книги Гумилева, Ахматовой, Мандельштама, Лозинского, Клюева, Ходасевича). Скорее всего, из-за войны и последующих событий в России, книги эти до Беринга так никогда и не дошли. Хотя возможно также, что не дошло или не было послано Анрепом письмо к Лозинскому, о котором упоминает Гумилев — «подробности относительно пересылки и денег тебе напишет Анреп». По крайней мере, никаких следов его получения в архиве Лозинского обнаружить не удалось (письмо Гумилева там хранится). По той или иной причине, спустя несколько лет, «довоенная» «Антология» была опубликована без перечисленных Гумилевым авторов.

Вскоре после 21-го июня тот же Морис Беринг устроил встречу Гумилева с Г. К. Честертоном. Еще в письме Ахматовой Гумилев писал, что «мне обещали также устроить встречу с Честертоном». Как пишет Майкл Баскер, Беринг принадлежал к так называемому «Честербеллоковскому» кругу — назван так по именам участников встречи: Г. К. Честертона127 и Хилэра Беллока128. Встреча Гумилева с Честертоном, несколько анекдотически описанная в «Автобиографии» Честертона, состоялась в салоне леди Джулиет Дафф129 на Белгрейв-сквер (Belgrave Square) в 20-х числах июня. Фоном этой встречи, почему, возможно, Честертону она и запомнилась, послужила сильная немецкая бомбардировка, для него это был первый подобный опыт. В упомянутом выше письме Олдоса Хаксли от 14-го июня (в котором он описал встречу с Гумилевым) также описывалась сильная бомбардировка Лондона: "Вчера [немецкие самолеты] нас окружали везде; к востоку, над собором св. Павла, был адский грохот бомб, воздух был полон взрывающейся шрапнели, а над головой был слышен стук автоматов немецких и английских машин, сражающихся в воздухе. <…> Сегодня, как раз в середине этого письма, опять тревога: дальние удары. <…> Я предполагаю, что это — новая германская политика: вероятно, будут теперь налетать каждый день… "130. 13 июня, когда Гумилев уже был в городе, на Лондон было сброшено более 100 бомб, погибло 162 человека гражданского населения. Честертон был в гостях у леди Дафф вместе со своим другом Хилэр Беллоком.

Во время этой встречи Гумилев изложил Честертону свою «политику», о которой он позже говорил Блоку, то есть, изложил свое мнение о роли поэта в жизни общества. Похоже, высказывания Гумилева не нашли отклика у английского писателя. Честертон оставил о встрече с русским поэтом весьма любопытные воспоминания в своей «Автобиографии», слегка язвительные, как и все его творчество, но не лишенные интереса, так как достаточно точно передают взгляды Гумилева, которые он высказывал и позже, после возвращения в Россию. Но как мне сейчас кажется, толчком к рассказу Гумилева могли послужить состоявшиеся несколькими днями ранее беседы с гостями Гарсингтон Мэнор и с Йейтсом — о той роли, которую может сыграть поэт в государственных делах. Хотя Честертон не называет имени Гумилева, говорит просто о «русском офицере и поэте», но нет никаких сомнений, что в его воспоминаниях речь идет именно о Гумилеве. Привожу их в переводе Н. Трауберг131. Отрывок этот — из 11-й главы «Тень меча», в которой Честертон вспоминает некоторые запомнившиеся события своей жизни, связанные с Первой мировой войной. Воспоминания писались спустя почти 20 лет:

« <…> Полковник Репингтон132 пишет в своих мемуарах, что мы с Беллоком продолжали беседу, не заметив воздушной тревоги. Это отчасти верно. Может, мы тревогу и заметили, но беседы не прекратили. А что нам, собственно, оставалось? Сам случай я прекрасно помню, отчасти потому, что тогда впервые попал под бомбежку, хотя очень много ходил по Лондону, отчасти — из-за обстоятельств, о которых Репингтон не пишет, хотя они подчеркнули всю иронию беседы под бомбами. Случилось это у леди Джулиет Дафф. Среди гостей был майор Морис Беринг, который привел русского в военной форме, чьи речи могли перешибить замечания Беллока, а не то что какую-то бомбежку. Говорил он по-французски, совершенно не умолкая, и мы притихли; а то, что он говорил, довольно характерно для его народа. Многие пытались определить это, но проще всего сказать, что у русских есть все дарования, кроме здравого смысла. Он был аристократ, помещик, офицер царской гвардии, полностью преданный старому режиму. Но что-то роднило его с любым большевиком, мало того — с каждым встречавшимся мне русским. Скажу одно: когда он вышел в дверь, казалось, что точно так же он мог выйти в окно. Коммунистом он не был, утопистом — был, и утопия его была намного безумней коммунизма. Он предложил, чтобы миром правили поэты. Как он важно пояснил нам, он и сам был поэт. А кроме того, он был так учтив и великодушен, что предложил мне, тоже поэту, стать полноправным правителем Англии. Италию он отвел д’Аннунцио, Францию — Анатолю Франсу. Я заметил, на таком французском, какой мог противопоставить потоку его слов, что правителю нужна какая-то общая идея, идеи же Франса и д’Аннунцио, скорее — к несчастью патриотов, прямо противоположны. Русский гость отмел такие доводы, поскольку твердо верил, что, если политики — поэты или хотя бы писатели, они не ошибутся и всегда поймут друг друга. Короли, дельцы, плебеи могут вступить в слепой конфликт, но литераторы не ссорятся. Примерно на этой стадии я, как говорится в ремарках, заметил шум за сценой, а там — и страшный грохот войны в небесах. Силы злобы поднебесной изливали огненный дождь на великий город наших предков; видимо, Пруссией правили не поэты. Мы, конечно, продолжили разговор, только хозяйка принесла сверху ребенка. План поэтического правления разворачивался перед нами. Трудно в такие минуты совсем не подумать о смерти; а об идеальных или комических ее обстоятельствах написано немало. Что может быть лучше, чем умереть в особняке на Мейфер133, когда русский безумец предлагает вам корону Англии? Когда он ушел, мы с Беллоком направились через парк под дальние отзвуки взрывов и, выходя из бекингемских ворот, услышали сигнал отбоя, словно трубы победы. Поговорив еще немного о перспективах событий, которые переходили от крайней опасности к полному освобождению, мы простились в несколько запоздалом, но приятном волнении, и я пошел по Кенсингтон хай-роуд в дом моей матери. <…>».

Стоит обратить внимание на завершение этой главы Честертоном. Он приводит четверостишие из «Поэмы о старом моряке» С. Т. Колдриджа, причем в русском издании книги оно дано в переводе Гумилева:

Так много молодых людей
Лишились бытия,
А склизких тварей миллион
Живет; и с ними я.

Знаменательная запоздалая встреча двух писателей на страницах одной книги спустя годы! Рассуждение о роли поэтов в управлении государством возвращает нас не только в Гарсингтон Мэнор, но и к ранее цитировавшемуся стихотворению Гумилева «Ода Д’Аннунцио»134: «Судьба Италии — в судьбе ее торжественных поэтов». А слова о том, что «если политики — поэты или хотя бы писатели, они не ошибутся и всегда поймут друг друга. Короли, дельцы, плебеи могут вступить в слепой конфликт, но литераторы не ссорятся» — не есть ли своеобразная интерпретация услышанного Гумилевым «этического заявления» поэта Зигфрида Сассуна? По свидетельству Г. В. Адамовича, в июле 1921 года Гумилев говорил ему: «Я четыре года жил в Париже… Андре Жид ввел меня в парижские литературные круги. В Лондоне я провел два вечера с Честертоном. По сравнению с предвоенным Петербургом все это „чуть-чуть провинция“ <…> В Гумилеве не было и тени глупого русского бахвальства, „у нас, в матушке-России, все лучшее“. Он говорил удивленно, почти грустно»135.

Многие писатели и художники, с которыми Гумилев встречался в Лондоне, были так или иначе связаны с журналом «The New Age» (еженедельное обозрение политики, литературы и искусства), в котором было опубликовано приведенное выше интервью Гумилева с Бехгофером. Примерно в 1911 году журнал заинтересовался поэтическими теориями имажистов, которые регулярно проповедовали на его страницах постоянные авторы журнала Эзра Паунд и Т. Э. Хьюм. Многое в подходах имажистов к поэзии совпадало с воззрениями акмеистов. В своем интервью, подчеркивая важность простоты, ясности и точности, Гумилев, формулируя принципы акмеизма, по сути дела, повторил положения теорий имажистов, проповедуемых в журнале «The New Age» начиная с 1911 года. Тогда Эзра Паунд ввел в еженедельнике колонку под названием «Я собираю останки Осириса», настойчиво призывая поэтов к прямоте выражения, точности наблюдений, вниманию к форме и яркости конкретных образов — все это созвучно акмеистическим установкам. Гумилев еще до приезда в Лондон мог ознакомиться с программой имажистов из статьи Зинаиды Венгеровой «Английские футуристы» и из ее интервью с Эзрой Паундом, напечатанных в русском журнале «Стрелец» в 1915 году (№1, сс. 93-104). Хотя Венгерова и отнеслась к имажизму критически, она перевела стихотворение Паунда «Перед сном», а также стихотворение X. Д. (Хильды Дулитл Олдингтон) «Ореада», которое считалось высшим достижением имажизма. Гумилев не мог встретиться с Хьюмом, погибшим на фронте в сентябре 1917г. , однако его контакты с другими имажистами вполне возможны. В записной книжке («ЗК-3»: "The Poetry book-shop / Southampton-St. / nr. Theobald’s Rd. ") упоминается «Книжный магазин поэзии», открытый в 1913 г. Гарольдом Монро, где имажисты регулярно проводили публичные чтения. В 1913-1914 гг. «Книжный магазин поэзии» выпускал журнал «Поэзия и драма», авторами которого стали Арундель Дель Ре, Борис Анреп и Джон Курнос. Рассматривая пребывание Гумилева в Лондоне, вполне можно предположить его встречу с самым известным американцем-поэтом Эзрой Паундом, однако никаких документальных подтверждений этого не обнаружено. Хотя Паунд продолжал печататься в «The New Age», к 1917 году ранняя, имажистская стадия творчества Паунда, имевшая много общего с гумилевским акмеизмом, переросла в более радикальный вортицизм136, которому Гумилев, вероятно, не должен был симпатизировать.

Независимо от того, встречался ли Гумилев с Эзрой Паундом, упоминание Гумилевым в интервью китайской поэзии позволяет предположить, что он был знаком с творчеством американского поэта. Сборник переводов Паунда увидел свет в 1915 году, а за неделю до интервью с Гумилевым в «The New Age» (номер от 21 июня 1917г. ) были напечатаны и некоторые другие его переводы. В записной книжке Гумилева упоминается Артур Уэлей («ЗК-9»: «A. Waley / British Museum / Museum 3070. 10-5»), близкий друга Фрая и еще один переводчик китайской поэзии, с которым Гумилев должен был встретиться. Синолог, сотрудник Отдела восточных гравюр и рисунков Британского музея, Уэлей выпустил в 1916 г. свои первые переводы, а в 1918 г. — издал сборник «Сто семьдесят китайских стихотворений». Как известно, в Париже Гумилев также занимался переводом стихов китайских поэтов, сборник которых «Фарфоровый павильон» вышел вскоре после его возвращения в Петрограде, летом 1918-го года. Переводы Артура Уэлея Гумилев использовал при составлении сборника — в конце книги Гумилев указывает: "Основанием для этих стихов послужили работы Жюдит Готье, маркиза Сен-Дени, Юара, Уили и др. ". Так он транскрибировал его имя. Кстати, в записной книжке («ЗК-1») он помечает: "Купить в Париже: <…> 3) Антология экз[отических поэтов: китайских, малайских, персидских, и т. д. ". Но как мне кажется, визит к Уэлею в Британский музей в этот раз мог быть связан не только с предстоящими переводами китайских стихов, но и с должностью Артура Уэлея, хранителя восточной графики. Вспомним, о чем писал Гумилев с фронта Ларисе Рейснер 22 января 1917 года: «…к концу войны кроме славы у меня будет еще дивная коллекция персидских миниатюр. А ведь Вы знаете, что моя главная слабость — экзотическая живопись…»137

Военный союз с Россией вызвал у английских читателей живой интерес к русской литературе, и «The New Age», как и другие журналы, поощрял эту моду, часто помещая на своих страницах переводы с русского и статьи. По словам одного из переводчиков, «начался русский бум», когда все новое и оригинальное из России пользовалось спросом. В годы войны лондонские журналы ежемесячно печатали переводы Сологуба, Чехова, Андреева, Розанова, Евреинова и др. В «The New Age» появились английские переводы стихов Брюсова, Соловьева, Мережковского, Бальмонта, Сологуба, а также статья Мережковского138. Гумилев, возможно, собирался присоединиться к пропагандистам русской поэзии статьей «Лидеры русской школы: К. Бальмонт, Валерий Брюсов, Федор Сологуб». Начало этой незавершенной статьи сохранилось в его записной книжке («ЗК-1-5(об)»)139.

Гумилев мог позже рекомендовать еженедельнику некоторых из своих друзей. В Париже его друзьями стали художники Н. Гончарова и М. Ларионов140. Вскоре после того, как Гумилев покинул Лондон, Роджер Фрай начал переписку с Ларионовым и Гончаровой, а в 1919 году он выставил работы Ларионова в мастерских Омега, поместив хвалебный отзыв в «The Burlington Magazine»141. Через несколько лет «The New Age» поместил статью М. Ф. Ларионова «Записки об искусстве: лучизм»142, а также репродукции рисунков Ларионова и Гончаровой143.

Последнюю, еще не рассмотренную нами группу записей в записной книжке, появившихся, видимо, перед его отъездом в Париж, и, как он тогда полагал, далее, через Италию, на Салоникский фронт, составляют короткие рекомендательные письма, написанные для него упоминавшимся в связи с «Книжным магазином поэзии» Арунделем Дель Ре144; они адресованы итальянским писателям Джованни Папини, Л. Джованола и П. Сгабеллари145. Видимо, Гумилев, собираясь отправиться на Салоникский фронт через Италию, хотел познакомиться с итальянскими литераторами. Рекомендательные письма — идентичны. Записки эти дель Ре вписал в записную книжку Гумилева карандашом. Одна из них была адресована во Флоренцию знаменитому впоследствии романисту Джованни Папини. Даем текст этой записки в итальянском подлиннике и в переводе:

Carissimo Papini,

Ti presento il Sig. Joumileff [sic] un poeta russo il quale se interessa moltissimo ai nostri movimenti letterari in Italia. Vuoi presentarlo ai nostri amici e aiutarlo come puoi.

Salutazione
Arundel del Re
Libreria della Voce,
Via Cavour — Florence		 Дражайший Папини,

Представляю тебе г-на Жумилева, русского поэта, который весьма интересуется литературными течениями у нас в Италии. Пожалуйста, представь его нашим друзьям и окажи ему посильную помощь.

Привет.
Арундель дель Ре
Libreria della Voce,
Via Cavour — Флоренция.

Две другие, схожие по содержанию, записки были обращены к Луиджи Джованола в Милане и к Пьеро Сгабеллари в Риме. В обеих была повторена ошибка в фамилии Гумилева. Как пишет Глеб Струве при публикации этих записей, «после Первой мировой войны дель Ре стал преподавателем итальянского языка и литературы в Оксфорде, и мне, в бытность мою студентом там, довелось с ним встречаться, но я тогда и понятия не имел о его знакомстве с Гумилевым. После Второй войны он очутился в Новой Зеландии, и когда я связался с ним, оказалось, что он начисто забыл и о Гумилеве, и о написанных им для него рекомендательных записках»146. В Париже в записную книжку была вписана еще одна рекомендация в Рим, от художника Дмитрия Стеллецкого («ЗК-21»), однако все эти рекомендации Гумилеву не пригодились, так как ему не суждено было попасть на Салоникский фронт — его оставили в Париже. А в середине января 1918 года он опять оказался в Лондоне, прежде чем окончательно вернуться в Россию.

После того, как собран и обработан весь материал, касающийся пребывания Гумилева в Лондоне, полезно еще раз заглянуть в его записную книжку. Поначалу все сделанные там записи казались расположенными бессистемно, но при внимательном чтении, после того, как были выявлены все реалии, распознаны все упоминающиеся в ней лица, выяснилось, что заполнялась она строго последовательно, и можно достаточно точно определить, когда какая запись была сделана. Хотя, конечно, ошибка на 2-3 дня возможна. Перелистаем ее и проставим приблизительные даты записей. Нумерация соответствует номерам страниц в публикации Глеба Струве. Сами записи полностью, как в оригинале — даны в Приложении-1.

Начальные три страницы были, видимо, заполнены у Анрепа в первые дни пребывания Гумилева в Лондоне, 10-12 июня.

ЗК-1. Перечень книг, которые Гумилеву надо было купить в Париже. Среди них обращает на себя пункт 2): первый роман-утопия Честертона «Наполеон Ноттингхилльский», действие которого происходит в Лондоне в 1984 году (как и в знаменитом романе Джорджа Оруэлла). Предполагаю, что роман этот появился в списке после того, как Гумилев узнал о возможной встрече с Честертоном. В пункте 5) на той же странице сказано: «5) Herveux St. Denis147: Les poésies de Than. В т. 9 63 перс[идских мин[иатюры?». Видимо, в слове Than — ошибка; надо — Thaï (тайская поэзия). Эту книгу Гумилев использовал при написании «Фарфорового павильона» — в конце книги Гумилев указывает: "Основанием для этих стихов послужили работы Жюдит Готье, маркиза Сен-Дени, Юара, Уили и др. ". Отдельно он оговаривает, что в эту книгу включено 63 персидских миниатюры.

ЗК-2-3. Списки упоминавшихся галерей, клубов, мастерских, поэтического книжного магазина, редакций журналов, в том числе «The New Age», с точными адресами.

ЗК-4. Запись от 15-16 июня. Адрес леди Оттолин Моррелл, с расписанием субботнего и воскресного (16-17 июня) поездов между Лондоном (вокзал Паддингтон) и Оксфордом.

ЗК-5. 16 июня. Адрес гостиницы в Оксфорде, где он ночевал после посещения имения Гарсингтон Мэнор.

ЗК-6. Эта страница еще не упоминалась, но она, безусловно, представляет большой интерес: «Петр Михайлович Ногаткин / India House / Шифровальное отделение». Возможно, что на Ногаткина, с какой-то неизвестной нам целью, указал Гумилеву Б. Анреп. Однако не исключено, что помимо всевозможных литературных и прочих дел, никак не связанных с его военной службой, у Гумилева в Лондоне были и другие, служебные поручения. Некоторые мысли на этот счет я выскажу ниже. В записи упоминается «India House», где служили Анреп, Бехгофер и Гарднер. Кто такой Ногаткин — выяснить не удалось. Но важно то, что здесь уже названо «Шифровальное отделение», где Гумилеву предстояло служить несколько месяцев в 1918 году. Следовательно, нельзя определенно утверждать, что на работу туда его устроил именно Анреп. Запись эта сделана 18-19 июня.

ЗК-7. 19-20 июня. Адрес упоминавшегося выше английского художника К. Р. У. Невинсона, с указанием станции лондонского метрополитена — «Belsize Park Tube Station», и номером его телефона.

ЗК-8. 20-21 июня. Упоминавшаяся «таинственная» запись про «треугольник» трех культур: русской, ирландской и английской. Напомню: как было сказано выше, 21-го июня Гумилев встречался с Йейтсом, и эта запись могла появиться либо перед встречей, либо сразу после встречи с ирландским поэтом.

ЗК-9. 20-21 июня. Точное указание времени и места завтрака с Роджером Фраем, во вторник 21 июня, в 1 ч. 30 м. дня, у него дома — указано расположение дверного звонка. На этой же странице адрес упоминавшегося синолога и сотрудника Британского музея Артура Уэлея.

ЗК-10. 22-23 июня. Запись ранее не упоминалась: «Euphemia Turton / Bedford House / Chiswick Mall / W». Кто такая Эфимия Тертон — установить не удалось. Улица (набережная Темзы) Chiswick Mall расположена к западу от центра Лондона, на ней стоит здание, обозначенное как «Bedford House», возможно, гостиница или частный дом. Можно предположить, что Эфимия Тертон — какая-то лондонская знакомая поэта.

ЗК-11. 22-23 июня. Запись ранее не упоминалась: «Piccadilly Toilet Club / Fir Street 11 / Regent Street». Видимо, описка — не «Fir Street 11», а «Air Street 11». Указанный адрес, действительно, находится в районе Пиккадилли, в центральной части Лондона. Такого «учреждения» в Лондоне сейчас обнаружить не удалось. Так иногда называют модные салоны или ночные клубы. Возможно, эта запись как-то связана с предыдущей.

Несколько последующих записей сделаны в самом конце пребывания Гумилева в Лондоне, все они содержат различные рекомендации и адреса тех мест, где он мог оказаться. Относятся они, видимо, к 24-25 июня.

ЗК-12. Упоминавшаяся рекомендация английского художника Невинсона, с парижским адресом итальянского художником Джино Северини и адресом его мастерской.

ЗК-13. Упоминавшаяся рекомендация в Париж жене поэта Шарля Вильдрака — мадам Роз Вильдрак с ее адресом; адрес упоминавшегося ранее Арунделя Дель Ре, который вписал в записную книжку несколько последующих рекомендаций итальянским писателям. Последняя запись на этой странице, сделанная по-русски, еще не упоминалась. Она, как и запись на стр. 6, относится к его последующей службе: «Джорж Бан / англ[ийская арт[иллерия на Сал[оникском фронте». Видимо, это чей-то знакомый, которому Гумилев должен был передать привет или какое-то поручение — ведь предполагалось, что Гумилев из Лондона отправится через Париж на Салоникский фронт. Теоретически он мог встретиться с этим неизвестным нам Джоржем Баном. Но встреча, конечно, не состоялась.

ЗК-14. Упоминавшаяся рекомендательная записка от Арунделя Дель Ре в Италию к Джованни Папини, во Флоренцию, с его адресом. Не пригодилась.

ЗК-15. Упоминавшаяся рекомендательная записка от Арунделя Дель Ре в Италию к Луиджи Джованола, в Милан, с его адресом. Не пригодилась. На этой же странице не упоминавшаяся ранее запись по-русски, видимо, рукой Гумилева: «Бо Джуи (40 стихотв[орений». Бо Джуи — Бо Цзюй-и (772-846), один из знаменитейших танских поэтов. Скорее всего, запись эта была также связана с процессом подборки переводов стихов для «Фарфорового павильона», однако в сборник, судя по записям имен китайских авторов в «Альбоме Струве», ни одно стихотворение Бо Цзюй-и не вошло.

ЗК-16. Упоминавшаяся рекомендательная записка от Арунделя Дель Ре в Италию к Пьеро Сгабеллари, в Рим, с его адресом. Не пригодилась.

ЗК-17-22. Все эти записи сделаны уже после отъезда из Англии, в Париже, и о них будет сказано ниже.

Записи на оборотной стороне записной книжки.

1-5 (об). Упоминавшееся начало статьи «Вожди новой школы».

6-8(об). Не связаны ни с какими событиями — просто перечни различных иностранных книг, составленные в Лондоне и Париже. Представляют, в основном, «библиографический» интерес, и поэтому специально на них останавливаться не буду. Выше упоминалась расшифровки инициалов "А. Е. ", в связи с ошибочным приписыванием их Хаусману «A. E. Housman». Оба автора присутствуют в перечнях.

9(об). «Хозяйственно-бытовая» запись, явно сделанная в Париже, скорее всего, связанная с одной из командировок, о которых будет рассказано в дальнейшем.

10(об). Последняя запись с парижским адресом. Там же и сделана, думаю, ее назначение такое же, как и у записи «10» — адрес парижской приятельницы.

Надеюсь, читатели убедились, что все записи оставленной у Бориса Анрепа в Лондоне «Записной книжки» теперь расшифрованы и хронологически выстроены. Сжатая информация в ней оказалась крайне полезной для восстановления некоторых подробностей двухнедельного пребывания поэта в Лондоне. Гумилев простился со своими друзьями, как я думаю, не позже 26-27 июня. Из Лондона он отправился в Саутгемптон (Southampton) — город и порт на южном побережье Англии в графстве Хэмпшир, на берегу Солентского пролива. Из Лондона до Саутгемптон, поездом, — 80 миль, или около 130 км. Затем на пароходе до Гавра, примерно 200 км, и еще столько же — от Гавра до Парижа.

Вскоре все в той же записной книжке появилось стихотворение («ЗК-18»), единственное, если не считать еще четырех записанных на той же странице, не полностью расшифрованных Глебом Струве строк: «Как прежде над Северным морем // Скользят боевые суда…». Стихотворение — пророческое, и получило впоследствии название — «Предзнаменование». Предзнаменование это вскоре оправдалось148

Мы покидали Соутгемптон,
И небо было голубым,
Когда же мы пристали к Гавру,
То черным сделалось оно.

Я верю в предзнаменованья,
Как верю в утренние сны.
Господь, помилуй наши души:
Большая нам грозит беда.

Стихотворение дано так, как в записной книжке. Обычно оно печатается по записи в альбоме Струве, с измененной второй строчкой: было заменено «И небо было голубым…» на — "И море было голубым… "149. Мне кажется, данному ему названию больше соответствует первый, приведенный выше вариант. Черным вскоре сделалось — именно небо, небо над Россией.


Дорога из Саутгемптона в Гавр.

Информация к размышлениям

Пока Гумилев добирается до Парижа, оглянемся на проделанный им путь и попытаемся ответить, или хотя бы сформулировать несколько вопросов. Сразу оговорюсь. Как можно было убедиться по предыдущим выпускам, весь рассказ о годах военной службы Николая Гумилева опирался исключительно на реально существующие документы. Привлекаемые сопутствующие свидетельства друзей, современников и сослуживцев при этом тщательно «фильтровались» — либо для того, чтобы избежать создания новых мифов, либо для устранения давно укоренившихся мифов. Такого подхода автор старался придерживаться как при реконструкции всех африканских путешествий поэта, так и его военной биографии. Не знаю, насколько это удалось, но со стороны немногочисленного круга читателей, исповедующих такой же подход и, как говорится, находящихся «внутри темы», то есть любящих Гумилева как поэта и занимающихся изучением его творчества и биографии, к которым приходилось обращаться с вопросами, или которые просто внимательно прочитали ранее вышедшие выпуски, — принципиальных замечаний относительно достоверности изложенного не поступало. Хотелось бы выдерживать эту линию и впредь, хотя, как у всякого нормального человека, иногда возникали собственные идеи и догадки, которые трудно подтвердить, но по причине их недоказуемости, как правило, их приходилось отбрасывать. Однако на этот раз я вынужден коснуться темы, о которой давно думал, которая в узком кругу не раз обсуждалась, но получить документальные подтверждения относительно нее крайне затруднительно. И касаюсь я ее исключительно по той причине, что за последнее время появилось несколько публикаций, ее затрагивающих, и исходящих непосредственно из тех кругов, которые, казалось бы, — обладают необходимой информацией или, по крайней мере, имеют, в отличие от меня, доступ к ней. Прежде чем высказать собственные суждения, я дам слово одному из таких авторов (далее несколько расширю их круг). По моему мнению, безответно оставлять такие выступление равносильно согласию с их авторами, ведь молчание — знак согласия. Не будь подобных публикаций, я, не получив пока достаточной информации, не стал бы затрагивать эту «болезненную» тему. Хотя, должен сознаться, мое обращение к ней не у всех моих коллег встретило одобрение.

Передо мной лежит книга, изданная в серии «Секретные миссии»: автор Василий Ставицкий. «За кулисами тайных событий»150. Книгу открывает уведомление: «От издателя. Время снимает грифы секретности с документов еще сравнительно недавно сурово проштампованных канцелярской печатью „Совершенно секретно“. Открывая этот занавес над прошлым, мы как будто заходим за кулисы тайных событий. Автор книги — Василий Ставицкий, профессиональный контрразведчик, писатель и журналист, собрал уникальные материалы о неизвестных страницах жизни Николая Гумилева, Иосифа Сталина, Юрия Андропова и многих других. В книге также представлены почти фантастические, детективные истории из мира шпионов, разведчиков и космических пришельцев». Открывается книга главой — «Тайна жизни и смерти Николая Гумилева». Вот несколько фрагментов, автор с первой же строки, как говорится — «берет быка за рога»151:

"Имя Николая Гумилева хорошо известно поклонникам его таланта. В последние годы вышло немало книг, посвященных жизни и творчеству большого русского поэта. Однако в его биографии осталось много «темных пятен» и неизвестных страниц. Практически ничего не известно об особой миссии Гумилева за рубежом, о его военной карьере разведчика. Да и сама трагическая смерть поэта, расстрелянного в 1921 году по подозрению в соучастии в заговоре против советской власти, полна тайн и противоречий. Одни авторы утверждают, что Николай Гумилев активно боролся с большевиками, другие, что он — случайная жертва красного террора, попавший по доносу в соучастники государственного преступления. В этом исследовании автор, профессиональный контрразведчик, поэт и журналист (выделение С. Е. ), предпринимает попытку разобраться в тайне жизни и смерти Николая Степановича Гумилева. Судьба Николая Гумилева мне особенно близка, потому что в нем совместились лирическое начало поэта и прагматическая карьера военного человека, разведчика, так или иначе связанного с секретной деятельностью российских спецслужб. И хотя о Гумилеве написано немало статей и книг, большей частью о его творческом пути, но практически нет свидетельств о военной карьере поэта, о его особой миссии, которую он выполнял за рубежом, в частности, в Лондоне и Париже в военном атташате особого экспедиционного корпуса Российской армии, входившего в состав объединенного командования «Антанты». И здесь даже для человека непосвященного хорошо понятно, что работа в военном атташате — это, прежде всего, сбор информации о стратегических и тактических планах противника, впрочем, так же, как и планах союзников, интересы которых постоянно меняются в зависимости от политической и экономической ситуации. Особенно остро это чувствовалось в критические для России годы — 1905-1917. Именно в это трагическое время офицер российской армии Николай Степанович Гумилев выполнял особые задания за рубежом. И хотя о деятельности разведчика, как правило, не остается никаких документальных свидетельств, тем не менее, некоторые доказательства все же остались… "

Не хочется более утомлять читателя рассуждениями автора книги. Смею заверить, что ни одного доказательства, хоть каких-либо ссылок на документы, не смотря на свою принадлежность к «органам» и декларированную связь с секретными архивами, автор не приводит. Более того, он совершенно не владеет материалом, все его построения — сплошной вымысел. Приведу только один пример того, как господин Ставицкий подтасовывает и искажает подлинную биографию поэта, вот еще одна цитата из его книги152: «Хочу обратить особое внимание читателя на ряд необычных обстоятельств в биографии Николая Гумилева. В 1906 году молодой Гумилев, окончив в 20 лет гимназию, поступает по настоянию отца и собственному желанию в Морской корпус. Однако уже через год Николай оставляет военно-морское училище и отправляется на учебу в Париж, в Сорбоннский университет. Такой поступок по тем временам объяснить достаточно сложно. Сын корабельного врача, всегда мечтавший о дальних морских путешествиях, вдруг отказывается от своей мечты, оставляет военную карьеру, хотя по духу и складу своего характера, привычкам и семейной традиции Николай — человек военный, служака, в лучшем смысле этого слова, человек чести и долга. И вдруг — Сорбонна. Конечно — это престижно, это почетно. Но не для военного офицера, в семье которого всегда снисходительно относились к людям в штатском, особенно к ученой интеллигенции. Но в жизни бывает всякое. После долгой борьбы мотивов — между карьерой флотского офицера, весьма престижной в дореволюционной России, и ученым (кстати, молодой Гумилев был весьма посредственным учеником) — в семье все же приняли крутое решение: Николай в 1907 году едет в Париж. Но сам по себе этот частный эпизод личной жизни не мог пройти мимо внимания военной разведки (уж поверьте моему опыту кадрового контрразведчика). Разведка просто не могла оставить без внимания факт выезда на учебу во Францию молодого курсанта с прекрасным знанием иностранного языка. Франция всегда представляла особый интерес для России как союзница и как соперница на мировой арене одновременно в зависимости от ситуации. Такую возможность просто не могла упустить российская военная разведка. Впрочем, подобную возможность спецслужбы активно используют во всех странах мира и на всех континентах. Это азбука разведки и контрразведки».

Спасибо за ликбез в сфере разведывательной деятельности, однако, одного этого фрагмента вполне достаточно для того, чтобы убедиться в полной некомпетентности автора. Разумеется, никакого Морского корпуса не было и в помине, сразу по окончании гимназии в 1906 году Гумилев уехал в Париж. И убежден, что никакая военная разведка на этот факт тогда никакого внимания не обратила — поездка за границу до 1914-го года была обыденным делом для любого, не столь уж состоятельного гражданина тогдашней России. Но в изложенном выше рассказе сочинившего все это Ставицкого сразу же узнается хорошо усвоенная школа профессионального советского контрразведчика. Ведь во времена СССР любой выезд за рубежи нашей страны становился событием, доступным лишь для «избранных», и каждый выезжающий подвергался обработке, проходил собеседования в компетентных органах, был «под колпаком». Подобных «откровений» в книге множество. Разумеется, все поездки поэта в Африку рассматриваются исключительно в ракурсе выполнения спецзаданий. Одним словом, хорош «профессиональный контрразведчик», который даже не удосужился заблаговременно изучить реальную биографию разрабатываемого им «объекта».

Наконец, рассказ автора книги подходит к тому периоду, которому посвящен этот выпуск153: «В мае 1917 года судьба делает крутой поворот, и Гумилева назначают в особый экспедиционный корпус русской армии, расквартированный в Париже. Наконец-то кто-то в огромной бюрократической военно-кадровой машине вспомнил, что Николай Гумилев — не только боевой офицер, но и блестяще знает французский язык, выполнял специальные задания за рубежом. К сожалению, о тех, кто бескорыстно служит Отечеству, часто забывают, вспоминая о них лишь, когда возникает крайняя необходимость. Именно здесь в военном атташате Гумилев выполняет ряд специальных поручений не только российского командования, но и готовит документы для мобилизационного отдела объединенного штаба союзнических войск в Париже…»

Оставим на совести автора — «блестящее знание французского языка» и «выполнение спецзаданий за рубежом», надо думать, под этим подразумевается, в частности, экспедиция 1913-го года от Кунсткамеры, в Абиссинию. О том, как формировался Русский экспедиционный корпус, где он на самом деле был расквартирован, каким образом попал в него Николай Гумилев — было сказано ранее. Чем на самом деле пришлось заниматься там поэту, будет подробно изложено далее, исключительно на основе подлинных, сохранившихся документов. Бессмысленно вступать по этому поводу в дискуссию. Но с одним суждением Ставицкого я вынужден частично согласиться. С тем, что помимо командировки на Салоникский фронт, какие-то задания у Гумилева, теоретически, могли быть. Основной мой довод в данном случае — здравый смысл. Аргументация же опирается, с одной стороны, на то, в какое историческое время и как он добирался до Парижа, с другой стороны, на то, что сопутствовало его возвращению в Россию в 1918-м году. При этом ни в коей мере не настаиваю на истинности своих предположений, просто прошу рассматривать все изложенное как «информацию к размышлениям».

Как правило, все пополнения для Русских Особых бригад во Франции направлялись большими партиями, морем, но в 1917-м году такие отправки, в основном, прекратились154, несмотря на то, что в течение всего года нехватка в офицерском и солдатском составе на Салоникском фронте ощущалась весьма остро, об этом было сказано выше. Возникают некоторые вопрос относительно того, как Гумилев добирался до Франции — с моей точки зрения, не совсем так, как это обычно осуществлялось, сужу об этом на основе просмотренных архивных документов. Во-первых, вспомним запись Лукницкого об отъезде Гумилева: «Военное Министерство, выдававшее Н. Г. паспорт, скрыло его военное звание, как обычно делало, отправляя офицеров через нейтральные страны. Н. Г. уехал как штатский, в качестве корреспондента „Русской воли“». Предположим, что в данном случае Лукницкий (точнее, Ахматова) не ошибается; видимо, так он уезжал из Петрограда, и именно это он сказал провожавшей его жене. Спрашивается, зачем надо было скрывать военное звание? Ведь к этому периоду относится распоряжение военных властей о порядке следования военнослужащих через «нейтральные страны» в Англию и Францию155: «Сообщаю, что офицеры, едущие в Россию или из России в Париж и Лондон через Скандинавию, не могут рассчитывать на пособия, но могут спокойно везти с собой, вне всякой вализы156, все свое военное платье, но отнюдь не оружие». Паспорт Гумилеву выдало Министерство внутренних дел. Заметим, что последним царским министром этого ведомства был А. Д. Протопопов, учредитель газеты «Русская воля», корреспондентом которой, якобы, выезжал Гумилев. Личность бывшего министра достаточно одиозна, но именно его министерство занималось, без особого успеха, правда, борьбой со всякого рода революционерами. Временное правительство его судило, в чрезвычайную следственную комиссию входил Александр Блок, охарактеризовавший его деятельность как «активное бездействие». Большевики, во многом благодаря этому пришедшие к власти, его расстреляли — в Москве, 27-го октября 1918-го года.

«Корреспондент» этой специфической газеты Николай Гумилев двигался через Скандинавию не спеша, останавливаясь по нескольку дней то в Стокгольме, то в Осло, то в Бергене, это видно из писем. Что для командированного в действующую армию военного не слишком типично. Конечно, возможно, что это простое стечение обстоятельств, задержки могли быть связаны с отсутствием подходящего транспорта, но в этом случае вряд ли бы в письме могла появиться «неопределенная» фраза — «Скоро (но когда неизвестно) думаю ехать дальше…». И сразу же после этого — «Ну, до свидания, развлекайтесь, но не занимайтесь политикой». С чего вдруг? Ведь никогда ранее «политика» не попадала в его письма. По-моему, такое вполне естественно написать, например, после того, как самому пришлось заняться чем-то не слишком приятным, не желая того же близкому человеку. В данном случае — «политикой». А «политики» по маршруту его следования хватало. Например, именно по этому маршруту и в это же самое время переправлялись, в обоих направлениях, как денежные средства для поддержки большевиков, так и разнообразная пацифистская литература и прокламации, которые наводнили, в частности, русские экспедиционные войска, о чем было сказано выше. О том, что делалось в самой России — я не говорю. Гумилев уезжал с Финляндского вокзала, через который чуть раньше вернулся в Петроград вождь со своими «апрельскими тезисами», произнесенными тут же, с броневика, и процесс разложения армии пошел с ускорением.

Публикаций на эту тему сейчас множество, в книгах и интернете. Конечно, бардака в военном и политическом руководстве в то время хватало, но все-таки не до такой степени, чтобы совсем не догадываться о том, что происходит под боком. Соответствующие службы, худо-бедно, еще работала, либо делали вид, что работали. Поэтому, по меньшей мере, было бы глупо, в частности, не воспользоваться любой возможностью, пытаясь выявить те каналы, по которым шли указанные выше потоки, направляемые на развал армии. Не думаю, что младший офицер (тем более — не кадровый) мог быть наделен какими-либо особыми полномочиями. Но могло иметь место некое задание, которое нужно было выполнить. Что-то кому-то передать, с кем-либо встретиться, а чтобы не привлекать к себе внимание, ехал в штатском, как корреспондент газеты. Отсюда и задержки в пути. Вряд ли мы когда-нибудь узнаем подробности, даже в спецархивы такого рода документы редко попадают. Гадать далее — не хочется. Но Гумилев, как мне кажется, написав в Бергене — «не занимайтесь политикой», в каком-то смысле — проговорился.

Уезжая, Гумилев предполагал, что где-то еще можно было скрыться от общего развала, и, как вспоминала Ахматова, мечтал «из Салоник добраться до Африки». Не отсюда ли написанные вскоре, уже в Париже, строки157:

Ах, бежать бы, скрыться бы, как вору,
В Африку, как прежде, как тогда,
Лечь под царственную сикомору
И не подниматься никогда…

Но вначале был Лондон, где — много встреч и развлечений, отраженных в оставленной там записной книжке. Но на одной страничке фраза — «Петр Михайлович Ногаткин / India House / Шифровальное отделение». Запись позволяет предположить, что уже тогда, в Лондоне, Гумилев мог впервые столкнуться со службами «Интеллидженс сервис»158. Не будем ничего домысливать, просто, как мне кажется, все эти звенья могли бы составит цепочку, одним из звеньев которой могло быть то, что Гумилева решили оставить в Париже и назначить помощником при военном комиссаре. В «India House» Гумилев попадет еще раз через семь месяцев, и тогда мы вновь коснемся этой темы.

Подобное познается подобным. Почти тот же путь, почти в тоже время, но в противоположном направлении, проделал другой литератор. Отрывком из его автобиографической повести я хочу закончить свое «не лирическое отступление». Гумилев, скорее всего, никогда не встречался с прожившим долгую жизнь знаменитым английским писателем Сомерсетом Моэмом159. Оба они в описываемое здесь время безуспешно пытались решить одну и ту же задачу. Комментировать ничего не буду, как говорится — информация к размышлениям.

«Подводя итоги» — так назвал Сомерсет Моэм свою автобиографическую прозу160. Возможно, следовало бы сократить приведенный фрагмент, но мне кажется, что читатель, с одной стороны, отвлечется от моего суховатого рассказа и получит удовольствие от чтения пары страниц прекрасной прозы писателя, а с другой стороны, задумается о странной «запараллелиности» судеб, и, как мне кажется, — мыслей и поступков двух не знавших друг друга писателей.

«К тому времени я сильно устал. Устал не только от людей и мыслей, так долго занимавших мой ум, но и от тех людей, среди которых жил, и от самой жизни, которую вел. Я чувствовал, что взял все возможное от того мирка, в котором вращался: успех у зрителей и безбедное существование как результат этого успеха; светскую жизнь, званые обеды у важных персон, блестящие балы и воскресные сборища в их загородных резиденциях; общение с умными и блестящими людьми — писателями, художниками, актерами; легкие связи и необременительную дружбу; комфорт и обеспеченность. Я задыхался в этой жизни и жаждал новой обстановки и новых впечатлений. Но я не знал, где их искать. Я подумывал о том, чтобы уехать из Англии. Я устал от самого себя, и мне казалось, что путешествие в какие-нибудь далекие края поможет мне обновиться. В то время многие интересовались Россией, и я носился с мыслью отправиться туда на год, изучить язык, который я уже немножко знал, и проникнуться настроением этой необъятной и таинственной страны. Я думал, что там, возможно, почерпну новые душевные силы. <…> Однако все мои колебания разрешило событие, над которым я не был властен. Разразилась война. Одна глава моей жизни закончилась. Начиналась новая глава. <…> У меня был знакомый — член кабинета, и я написал ему с просьбой помочь мне получить работу, после чего был вскоре вызван в военное министерство; но, опасаясь, что меня засадят в какую-нибудь канцелярию в Англии, тогда как мне хотелось поскорее попасть во Францию, я тут же завербовался в автосанитарную часть. Не думаю, чтобы я был патриотом меньше других, но к моему патриотизму примешивалась жажда новых впечатлений, и во Франции я с первого же дня стал вести дневник. Однако работы все прибавлялось, и к концу дня я так уставал, что только о том и мог думать, как бы добраться до постели. Я наслаждался новой жизнью, в которую так внезапно окунулся, и отсутствием ответственности. Мне, со школьных лет не слышавшему приказаний, приятно было, что мне велят сделать то-то и то-то, а когда все было сделано — знать, что теперь я волен распоряжаться своим временем. Как писатель, я этого никогда не чувствовал; напротив, мне всегда казалось, что нельзя терять ни минуты. Теперь я со спокойной совестью часами просиживал в кафе за разговорами. Мне нравилось встречаться с сотнями людей, и хотя я перестал вести дневник, но бережно копил в памяти их характерные черты. Особой опасности я не подвергался. Мне интересно было, как она на меня подействует. Я никогда не считал себя очень храбрым, да и не видел, зачем мне это нужно. Единственный случай проверить себя представился мне в Ипре, когда на Главной площади снарядом разбило стену, возле которой я за минуту до того стоял, а потом отошел, чтобы поглядеть с другой стороны на разрушенный дом цеха суконщиков; но тут я так удивился, что мне было не до наблюдений над самим собою.

Позже я поступил в органы разведки, где, как мне казалось, мог принести больше пользы, чем управляя (и притом неважно) санитарной машиной. Новая работа давала пищу и моей любви к романтике, и чувству юмора. Методы, какими меня учили спасаться от слежки, тайные встречи с агентами в самых несусветных местах, шифрованные сообщения, передача сведений через границу — все это было, конечно, необходимо, но так напоминало мне дешевые детективные романы, что война в большой мере теряла свою реальность, и я поневоле начинал смотреть на свои приключения как на материал, который смогу когда-нибудь использовать. Впрочем, все это было до того старо и избито, что я сильно сомневался в пригодности такого материала. Год я работал в Швейцарии. Работа была сопряжена с разъездами, зима выдалась суровая, а мне по долгу службы приходилось во всякую погоду пересекать на пароходиках Женевское озеро. Со здоровьем у меня было очень неважно. Когда работа в Женеве кончилась, я оказался свободным и отправился в Америку, где в это время готовили к постановке две мои пьесы. Мне хотелось восстановить свое душевное равновесие (по собственной глупости и заносчивости я потерял его в связи с обстоятельствами, о которых нет нужды рассказывать), и я решил уехать в Полинезию. Меня тянуло туда еще с тех пор, как я мальчишкой прочел „Отлив“ и „Тайну корабля“161, а кроме того, хотелось собрать материал для давно задуманного мною романа, основанного на жизни Поля Гогена.

Я уехал на поиски красоты и романтики, счастливый тем, что целый океан ляжет между мной и неприятностями, которые меня порядком потрепали. Я нашел и красоту, и романтику, но, кроме того, нашел нечто такое, на что и не рассчитывал: нового себя. С тех самых пор, как я расстался с больницей св. Фомы, я жил среди людей, придававших значение культуре. Я проникся убеждением, что в мире нет ничего важнее искусства. Я искал смысл существования вселенной, и единственным смыслом, какой я мог найти, была красота, время от времени создаваемая человеком. Жизнь моя, казалось бы разнообразная и интересная, в сущности, была ограничена очень узкими рамками. Теперь мне открылся новый мир, и всем своим инстинктом писателя я с упоением стал вбирать его новизну. Не только красота островов меня захватила. <…> Самое интересное было то, что я встречал еще и еще людей, совершенно для меня новых. Я был подобен натуралисту, попавшему в страну с невообразимо богатой фауной. <…> Общаться с ними оказалось легко. И какие только типы тут не встречались! Впору было растеряться от такого разнообразия, но я уже поднаторел в наблюдении над людьми и без особых усилий раскладывал их по полочкам в своем сознании. Культурных людей среди них почти не было. Мы с ними учились жизни в разных школах и пришли к разным выводам. И жили они на другом уровне, причем чувство юмора не позволяло мне по-прежнему считать, что мой уровень выше. Он был просто другой. Если вглядеться повнимательнее, их жизнь тоже складывалась по определенной программе и следовала определенной логике.

Я спустился со своего пьедестала. Мне казалось, что эти люди более живые, чем те, которых я знал до сих пор. Они горели не холодным, рубиновым пламенем, а жарким, дымным, снедающим огнем. Они тоже были по-своему ограниченны. И у них были свои предрассудки. И среди них было много глупых и скучных. Но это меня не смущало. Они были новые. В цивилизованном обществе индивидуальные черты сглаживаются, поскольку люди вынуждены соблюдать известные правила поведения. Культурность — это маска, скрывающая их лица. Здесь люди жили без покровов. Эти разнородные создания, попав в обстановку, еще сохранившую много первобытного, не считали нужным приспосабливаться к каким-то нормам. Индивидуальность могла здесь раскрываться без помехи. В больших городах люди напоминают камни, насыпанные в мешок: их острые края постепенно стираются, и они становятся гладкими, как галька. У этих людей острые края не стирались. Человеческая природа проявлялась в них более зримо, чем в тех людях, среди которых я так долго прожил, и я всей душой потянулся к ним. <…>

Я вернулся в Америку, а вскоре за тем меня направили с секретной миссией в Петроград. Я колебался — поручение это требовало качеств, которыми я, как мне казалось, не обладал, но в ту минуту никого более подходящего не нашлось, а моя профессия была хорошей маскировкой для того, чем мне предстояло заниматься. Я был нездоров. Я еще помнил медицину достаточно, чтобы догадаться, чем вызвано кровохарканье, которое меня беспокоило. Рентген подтвердил, что у меня туберкулез легких. Но я не мог упустить случая пожить, и, как предполагалось, довольно долго, в стране Толстого, Достоевского и Чехова. Я рассчитывал, что, одновременно с порученной мне работой, успею получить там кое-что ценное для себя. Поэтому я не пожалел патриотических фраз и убедил врача, к которому вынужден был обратиться, что, принимая во внимание весь трагизм момента, я вправе пойти на небольшой риск. Я бодро пустился в путь, имея в своем распоряжении неограниченные средства и четырех верных чехов для связи с профессором Масариком, направлявшим деятельность около шестидесяти тысяч своих соотечественников в разных концах России. Ответственный характер моей миссии приятно волновал меня. Я ехал как частный агент, которого Англия в случае чего могла дезавуировать, с инструкциями — связаться с враждебными правительству элементами и разработать план, как предотвратить выход России из войны и не дать большевикам при поддержке Центральных держав захватить власть. Едва ли нужно сообщать читателю, что миссия моя окончилась полным провалом, и я не прошу мне верить, что, если бы меня послали в Россию на полгода раньше, я бы, может быть, имел шансы добиться успеха. Через три месяца после моего приезда в Петроград грянул гром, и все мои планы пошли прахом.

Я возвратился в Англию. В России я пережил много интересного и довольно близко познакомился с одним из самых удивительных людей, каких мне доводилось встречать. Это был Борис Савинков, террорист, организовавший убийство Трепова и великого князя Сергея Александровича. Но уезжал я разочарованный. Бесконечные разговоры там, где требовалось действовать, колебания, апатия, ведущая прямым путем к катастрофе, напыщенные декларации, неискренность и вялость, которые я повсюду наблюдал, — все это оттолкнуло меня от России и русских. Кроме того, теперь я был не на шутку болен, так как по роду своей деятельности не мог пользоваться прекрасным снабжением, с помощью которого посольство служило родине на сытый желудок, и существовал впроголодь, как и сами русские. (В Стокгольме, где мне пришлось целый день дожидаться истребителя, на котором я должен был переправиться через Северное море, я зашел в кондитерскую, купил фунт шоколада и съел его тут же, на улице. ) <…>»

Хотя теоретически Николай Гумилев и Сомерсет Моэм могли встретиться, в Лондоне в начале 1918-го года, никаких сведений об этом нет. Но до этого у Гумилева был Париж, куда он направился, сойдя с корабля в Гавре.

ПАРИЖСКОЕ ЛЕТО 1917 ГОДА

Оказалось затруднительным точно восстановить первые недели пребывания Гумилева в Париже. Как было сказано, единственное свидетельство его появления в Париже 1 июля — запись в «Послужном списке». В РГВИА не удалось обнаружить ни одного документа с упоминанием его имени ранее второй половины июля. Но документов от этого периода — множество, и по ним можно судить, чем занимались русские военные службы в это время. Пролистаем ряд документов, начиная с середины весны 1917-го года — именно тогда, после известных событий в России, в организационной структуре русских военных учреждений в Париже произошли существенные изменения. Видимо, парижским руководством было принято решение включить в эту новую структуру и Николая Гумилева. Положение, занятое им, оказалось отнюдь не второстепенным, но достаточно неожиданным, возможно, и для него самого.

До сентября 1915 года пост русского военного уполномоченного при Главной Французской Квартире занимал генерал Я. Г. Жилинский162. В сентябре Представителем Его Императорского Величества при Французской армии стал генерал от инфантерии Федор Федорович Палицин163, занимавший этот пост при переброске Русских Особых бригад во Францию и на Салоникский фронт; через него осуществлялось руководство боевыми действиями, в которых принимали участие русские бригады в 1916 — начале 1917-го года. 18 апреля 1917 года из Петрограда в Париж было направлено распоряжение164: «Вх. №78, №2775. От генерала Алексеева 5/18-го апреля 1917 г. (адресовано Палицыну). В связи с происходящим в России коренным перемещением Высшего Командования Армии, Временное Правительство предназначило командированию в качестве представителя своего при Французской Главной Квартире генерал-майора Занкевича165. До его прибытия прошу Вас продолжать исполнять Вашу работу. О времени командировки генерала Занкевича Вам будет сообщено. Алексеев 2775». В списке русских штаб-офицеров при Военном Губернаторе Парижа на апрель 1917-го года значилось более 100 человек, включая находящихся в госпиталях, в отпусках, командированных, офицеров на курсах, в авиационных школах, перешедших в иностранную армию. Состав офицеров постоянного состава базы включал в себя всего 20 человек166.

Помимо глобальной смены руководства, Временное правительство вводило в армии институт Военных комиссаров167. В телеграмме Керенского из Петрограда в Париж говорилось168: «Полномочия применительно к полномочиям армейских комиссаров действующих армий в России, как они были выработаны, по согласованию Военного Министра с Петроградским Исполнительным Комитетом: Комиссары назначаются для содействия реорганизации армии на демократических началах и революционном духе в соответствии с платформой Петроградского Совета и укрепления боеспособности армии; на комиссаров возлагается борьба с всякими контрреволюционными попытками, содействие установлению в армии революционной дисциплины, разъяснение с этой целью недоразумений, возникающих в военной среде, урегулирование взаимоотношений между солдатами и командным составом, не вмешиваясь в оперативные распоряжения командного состава. Комиссар должен быть осведомлен о подготовке и ходе операций и должен быть во всякое время готов развивать свою деятельность в условиях боевой обстановки, подавая, в случае необходимости, пример самоотверженности личным участием в боевых действиях в решающие моменты. Для осведомления частей о назначении Комиссара объявляется в приказе. Керенский 4817. 60138 Юдин». К сожалению, как показали дальнейшие события, преследуя благие намерения «реорганизации армии на демократических началах», в дальнейшем мера эта привела к прямо противоположному результату — окончательному разложению дисциплины в русских войсках, размещенных во Франции. Но на начальном этапе это было не столь очевидно. Предполагалось рассматривать Военного комиссара в качестве посредника между рядовыми солдатами и офицерским составом полков. Возможно, это могло бы помочь, если было бы принято в равной мере обеими сторонами. Но реорганизация эта начала проводится в крайне неблагоприятное время, после кровопролитных боев в Шампани, о которых было сказано выше. Однако в мои задач не входило оценивать действия Временного правительства. Это дело историков. Мне просто хотелось документально осветить ход событий, связанных с участием в них нашего героя, но при этом предварительно дав необходимый, по моему мнению, исторический фон. Просто так сложились обстоятельства, что одним из связующих звеньев взаимодействия между размещенными во Франции русскими войсками, с одной стороны, и располагавшимся в Париже их руководством169 оказался прапорщик Николай Гумилев. Гумилев был включен в эту структуру с первого же дня ее официального утверждения Временным правительством. Но формировалась она постепенно, на протяжении мая — июля 1917 года. 16/29 апреля был объявлен приказ №145 Военного Министра об учреждении в армии комитетов и дисциплинарных судов170. Именно создание солдатских комитетов в войсках оказалось наиболее неудачным решением, приведшим вскоре к их полному разброду.

10/23-го мая 1917 года генерал Ф. Ф. Палицын получил телеграмму из Петрограда171: «Вх. №111, №3533. От Ген. Деникина, 10-го мая 1917 г. Генерал Занкевич выехал 27 апреля (10 мая) и ближайшие дни должен прибыть. Не найдете ли более удобным воспользоваться лечением после приезда Занкевича. Деникин». В конце мая Занкевич был в Лондоне, и 27 мая Представитель Временного правительства в Лондоне генерал Ермолов сообщил в Париж172: «Вх. №116, №1273. От Ген. Ермолова 14-го мая 1917. Генерал Занкевич прибыл Лондон и выедет во Францию через Boulogne 17-го мая ст. стиля». Уже 3 июня Занкевичем был объявлен приказ №1 по русским войскам во Франции173: "§1. Указом Временного Правительства я назначен Представителем Временного Правительства при Главной Квартире Французских Армий и сего числа вступил в исполнение своих обязанностей, пользуясь в отношении русских войск, находящихся на Французском фронте, правами Командующего Армией. «§2. 1 и 3 Особые бригады сводятся в первую Особую пехотную дивизию. Временно и. о. начальника дивизии назначаю Генерал-майора Лохвицкого. Командиром 1-й бригады назначаю командира 1-го Особого полка полковника Котовича. Командиром 2-й бригады назначаю командира 5-го Особого пехотного полка полковника Нарбута».

В это же время от Керенского из Петрограда поступает ряд распоряжений, адресованных его другу и давнему соратнику по партийным делам (оба принадлежали к эсеровской партии) Евгению Ивановичу Раппу174. В телеграмме от 15/28 мая 1917 г. сказано175: "Вх. 885 от 15/28 мая 1917. Из Петрограда (шифром). Передаю телеграмму Военного Министра, адресованную Париж, Русское Посольство. Передать Раппу, повторяю — Раппу: «Прошу Вас посетить Русские войска на Французском фронте. В этих войсках происходит брожение в связи с событиями в России и разногласия по видимости между офицерами и солдатами, отсутствие точных и подробных сведений о том, что происходит в России, и подозрение солдат, что офицеры их обманывают, происходят нежелательные недоразумения вследствие тяжелых условий, неудовлетворительных материальных условий и контраста между формами дисциплины нашей и французской, вызывая взаимное раздражение, которое может привести к ожесточенным столкновениям. Необходимо авторитетное слово, я прошу Вас лично от себя и от моего имени разъяснить войскам современное положение в России, выяснить их нужды, разобрать причины недоразумений и сказать солдатам, что я стою на стороне их интересов, что никто из них, не взирая на временное из России отсутствие, обижен и обделен не будет, что вопрос о земле будет решен Учредительным Собранием и что в настоящее время от них требуется лишь выражение до конца своего долга перед Родиной, свергнуть иго империализма Германии и тем отстоять свободу и достоинство России и обеспечить за собой право на землю, волю и свободный труд. Вполне в согласии и рука об руку с союзниками мы можем сделать это. О результатах Вашего посещения прошу мне телеграфировать. 101 Керенский. 71527 Потапов». На эту телеграмму поступил немедленный ответ176: «Телеграмма. Исх. 813 от 16/29 мая 1917. Телеграмма расшифрована, передана Раппу, для которого организована немедленная поездка в наши бригады. Париж. Вторник. 813 Игнатьев». 31 мая из Петрограда приходит еще одна телеграмма177: «Вх. №129 от 18/31 мая 1917. №19834. От генерала Романовского. Благоволите сообщить эмигранту Раппу, находящемуся в Париже, просьбу Военного Министра Керенского проехать в 1-ю и 3-ю бригады расследовать причины брожения среди солдат, о которых вы упомянули в своей телеграмме №147. Керенский рассчитывает, что эмигрант Рапп сумеет повлиять в благоприятном смысле в духе передаваемого Вам одновременно Приказа по Армии и Флоту, о необходимости для нашей Армии переходить в наступление. Романовский».

6 июня Рапп посылает Керенскому свой первый отчет178: «Телеграмма исх. №479 от 24. 5/6. 6 1917. Севастопуло — Министру Керенскому. Евгений Рапп просит передать Военному Министру: весьма доверительно. Мой объезд войск еще не вполне закончен. Успокоение возможно, но потребует времени и напряженной работы. Самый острый вопрос в войсках — это вызванное тоской по родине и тяжелыми последними боями желание вернуться на родину или быть смененными новой частью из России. Необходимо авторитетное разъяснение этого вопроса Временным Правительством. Подробный доклад по телеграфу посылаю на днях. Пока же генерал Занкевич, Лохвицкий и я находим совершенно необходимым безотлагательное назначение, по возможности из России, постоянного комиссара при русских войсках, имеющего авторитет и достаточных в глазах французов властных полномочий по всем вопросам боевого устройства русских войск. При затруднительности назначения из России или впредь до приезда комиссара из России необходимо срочно назначить на этот пост подходящее лицо из Парижской колонии с тем, чтобы в этом назначении проявил то или иное участие совет рабочих и солдатских депутатов. Во всяком случае, сообщаю, что председатель Московского совета Хинчук — мой старый приятель и товарищ по партии. Наконец, мое личное мнение, что комиссару этому одновременно должны быть предоставлены контрольные полномочия по закупке во Франции предметов боевого снабжения, организация какового дела оставляет желать лучшего, о чем я писал частным образом А. С. Заруднову. Сообщено генералу Занкевичу». Так как вопрос о том, кто должен быть назначен на должность Комиссара Временного Правительства был еще не решен, в тот же день Занкевич телеграфирует в Петроград179: «Исх. №230, 24. 5/6. 6 1917. Военному Министру. Ходатайствую о назначении комиссаром именно его Раппа. 230. Занкевич».

10 июня Рапп, закончив объезд, подтвержденный телеграммой №479, сообщает Керенскому180: «Исх. 523. Доложил об объезде генералу Занкевич, назначение которого следует признать очень удачным. <…> Что касается солдат, новая реформа действует на них опьяняюще, самое осуществление понятия свобода приняло кое-где характер анархический, а в одном из полков, в 1-м, — с оттенком махаевщины; явочным порядком и без всякой системы возник ряд причудливых, солдатских, автократных организаций. Однако мне удалось во всех полках создать новые организации — комитеты, в строгом соответствии с началом принципа №213181. Трудно ожидать быстрого восстановления доверия солдат к офицерам, в особенности при сохранении личного состава последних, но, несомненно, совместная живая работа в комитетах окажет в этом направлении большую услугу. Надо: 1) основать солдатскую газету; 2) при дивизии — школу прапорщиков».

До назначения Занкевича Представителем Временного Правительства «главным» по военным делам в Париже считал себя Военный Агент182 во Франции граф А. А. Игнатьев, с 1912 года занимавший должность военного агента во Франции и одновременно представителя русской армии при французской Главной Квартире. Однако в приказе по Управлению Военного Агента по Франции №50 от 26. 5/8. 6 1917 года сказано:183 «§1. Генерал-майору Занкевичу принять на себя оперативно-разведывательную часть на французском фронте. Вследствие этого отделение Военного Агента при Французской главной Квартире перевести в непосредственное ведение Представителя Временного Правительства, с подчинением этого отделения Полковнику Кривенко». Из этого следует, что Игнатьев становился подчиненным Занкевича. Видимо, человек тщеславный и злопамятный, Игнатьев не мог с этим смириться, и отношения между двумя подразделениями крайне обострились, что найдет отражение в дальнейших документах. В своих мемуарах Игнатьев «отомстил» Занкевичу, написав о нем как о типичном «генштабисте», «апломб которого зачастую подменял скудость его мышления»184. Думаю, это далеко от истины, и больше характеризует самого Игнатьева; о его неблаговидной роли в сокрытии переводимых через него денег, «всплывших» в 1925 году, было сказано выше. О существовании лежащих в банке на личных счетах Игнатьева крупных денежных сумм Занкевич, видимо, не знал, и это отразилось на положении всех военнослужащих в конце года.

В июне — июле 1917 года шло формирование немногочисленных управлений, утверждался их штат. Так, 2 июля приказом №11 объявлено185: «Формируется Тыловое управление (с отделениями Инспекторским, Интендантским и Санитарным). Начальник Тылового Управления — полковник Карханин». В приказе по Тыловому Управлению №1 от 20. 6/3. 7 1917 года утвержден его штат186: «3 отделение: 1) Начальник Инспекторского отдела — капитан Пардигон. 2) Начальник Интендантского отдела — капитан Копылов. 3) Начальник Санитарного отдела — врач Рубакин. Подписал Подполковник Пац-Помарнацкий». 2 июля из Петрограда пришла телеграмма187: «Установить путевое довольствие для командированных внутри Франции. Установить денежный отпуск для всех офицеров и классных чинов, командируемых распоряжением Представителя Временного Правительства при Французской Главной Квартире и Начальника Тылового Управления для исполнения служебных поручений в размере двойной стоимости билета 1-го класса для генералов и штаб-офицеров, 2-го класса для обер-офицеров и 3-го класса для солдат. 2518. Каменский».

Между тем, продолжались прения между Занкевичем и Игнатьевым по поводу реорганизации миссии. Игнатьев не желал лишаться своих полномочий, и в телеграмме Занкевича от 4 июля сказано188: «Ввиду реорганизации миссии и назначения моим Представителем при Главной Квартире Полковника Кривенко и во избежание задержек в передаче телеграмм, прошу не отказать направлять все телеграммы разведывательного характера по адресу: „Colonel Krivenko Grand Quartier Général France“. Занкевич». 6 июля последовала жалоба Игнатьева в Петроград189: «Исх. 1219. 23. 6/6. 07-1917. АНАКСАГОР ПЕТРОГРАД (шифр). На №25483. Вся оперативно-разведывательная часть как я доносил телеграммой №922 и 1080 перешла теперь ведение Генерала Занкевича. Наша собственная тайная разведка также мне не починена. Не имея сам возможности исполнить Ваше приказание, передал немедленно Вашу телеграмму Ген. Занкевичу и Полковнику Графу Игнатьеву II-му. Париж, пятница. Пол. 0824. 1192. Игнатьев». Упомянутый в телеграмме Граф Игнатьев II — родной брат Игнатьева — Павел Алексеевич190, который, как было сказано выше, отрекся от своего брата после того, как А. А. Игнатьев передал большевикам «сбереженные» им крупные денежные суммы, которые предназначались на закупки вооружения во время войны. Но до поры до времени Игнатьев служил «верой и правдой» Временному правительству, за что 11 сентября 1917 г. он был произведен в генерал-майоры191. И он по-прежнему продолжал ведать всеми финансовыми делами. Так, 15 июля он докладывает в Петроград192: «Исх. 985, 2/15 июля 1917. Анаксагор Петроград (шифром). Для покрытия расходов, вызываемых поездками Раппа и командируемых им лиц представляется необходимым установить суточные по расчету: Раппу 60 франков, прочим лицам 40 франков. Суточные за первую поездку выданы разрешением Представителя. Париж. Пятница. 985. Игнатьев». На обороте этого листа сказано: "Установить суточные для солдат, бежавших из плена: подпрапорщики — 75 сантимов; остальные — 50 сант. " И далее обозначена стоимость проезда в Россию193: "Стоимость проезда из Лондона до Норвегии (пароходом 1 кл. — 6 фунтов; 2 кл. — 4 фунта; 3 кл. — 2 фунта. Ж/д от Бергена до Гапаранды194: 1 кл. — 10 ф. , 3 кл. — 3 ф. 4 шил. " Однако Рапп, выполняющий различные поручения Керенского, до этого момента действует, фактически, частным образом. Поэтому 6 июля Занкевич повторно шлет в Петроград ходатайство о назначении его военным комиссаром195.

Обратим внимание на дату — 6 июля. Известно, что к этому времени Николай Гумилев был уже в Париже. Хотя в приказах его имя пока не встречается, но очевидно, что он уже представился в Русской военной миссии и ждал дальнейшего назначения. Приведем здесь несколько адресов, где размещались русские представительства, и где Гумилев мог уже побывать196: Генеральное Консульство России — 79, rue de Grenelle (улица Гренель, 79, сейчас там Российское посольство); адрес Русского военного представительства (Bureau Militaire Russe) — Paris, 21, rue de Lübeck (улица Любек); адрес Управления Военного агента А. А. Игнатьева — Paris, 14 Avenue Elisée Reclus (Авеню Элизэ Реклю, 14); адрес Е. И. Раппа: — Rapp, 37, rue Vaneau 91-62.


Управление Военного Агента на авеню Элизэ Реклю.



Генеральное Консульство на улицу Гренель.


В центре —  Слева — Справа — Военное представительство на улице Любек.

Думаю, что к этому времени он успел представиться Занкевичу, Игнатьеву, познакомился с Раппом. Однако как раз к началу июля начали бурно развиваться события в лагере Ля Куртин, где были размещены Особые русские бригады, о чем было сказано ранее. Приведем отрывок из цитировавшейся выше книги Ю. Данилова, рассказавшего о событиях июля — начала августа 1917 года на основе материалов французских архивов, и затем убедимся, на основе документов, хранящихся в РГВИА, в полной объективности его рассказа197:

"В этих условиях французское военное командование сочло своим долгом сосредоточить русские бригады в одном из внутренних лагерей (La Courtine), дабы дать бригадам возможность придти в спокойное состояние и заняться осуществлением необходимых мероприятий по сведению их в одну дивизию. Так как во Франции в данное время ощущалась острая нужда в рабочих, в особенности для обработки полей, то уже через несколько дней по прибытии в лагерь первых эшелонов русских войск было возбуждено ходатайство о привлечении солдат из лагеря La Courtine к сельскохозяйственным работам. Французские власти, однако, очень недоверчиво отнеслись к этим ходатайствам и, напротив, настаивали на принятии разного рода изоляционных мер, для ограждения местного населения от проникновения пропаганды. Таким образом, русские войска сразу почувствовали себя как бы на некотором особом положении.

Время показало, что решение французских властей о размещении обеих бригад в одном лагере было глубоко опасным, ввиду различной степени распропагандирования бригад. Как читатель увидит несколько дальше, в 3-й Особой русской бригаде сохранилось гораздо больше здоровых элементов, которые пытались даже вступить в борьбу с царившей кругом хаотичностью и разлагающей бездеятельностью. Уже 8-го июля, то есть через короткое время по прибытии бригад в Куртинский лагерь, командующий войсками Лиможского района доносил: «В русской дивизии произошел полный раскол. 3-я бригада отделилась от первой и обосновалась биваком в Mandrin в 8-ми километрах от La Courtine». Что случилось? Чем может быть объяснено такое распадение дивизии надвое? Старший французский офицер при дивизии Commandant Lelong так объясняет случившееся в своем донесении от 14-го июля: «Собрание обеих бригад обнаружило наличие в среде их чинов двух настроений: одно, разделяемое большей частью солдат 1-й бригады (и некоторой частью людей 3-й бригады), формулируется желанием добиться какою бы то ни было ценою возвращения в Россию и согласием сражаться только на русском фронте. Второе — составляющее почти общее мнение чинов 3-й бригады и лишь некоторых элементов 1-й бригады, заключается также в стремлении возвратиться, если возможно, в Россию, но допускает боевую деятельность также и на французском фронте, если таково будет приказание Временного Правительства.

Генерал Занкевич, в убеждении, что только второе настроение допустимо в войсках, решил разделить сторонников каждого из этих течений, не допуская их смешения. По свидетельству участников указанного собрания, происходившего в ночь с 7-го на 8-е июля, генерал Занкевич согласился на разделение дивизии лишь после продолжительных колебаний и под давлением руководящих элементов из чинов 3-й бригады. В результате, большая часть 3-й бригады (за исключением 500-600 человек) и несколько сот людей 1-й бригады оставили на следующий день, 8-го июля, барачный лагерь при селении La Courtine и стали биваком на границе лагерного участка (в районе Mandrin).

11-го июля этот отряд сделал новый переход к северу и расположился биваком у селения de Felletin, где устроился штаб дивизии. Остальная часть дивизии (то есть большая часть 1-й бригады и 500-600 человек 3-й бригады) — сторонники возвращения в Россию какою угодно ценой, остались в бараках лагеря „La Courtine“. Между ними образовалось расстояние в 23 километра. Отряд, стоявший бивуаком у Felletin’а, проявлял даже желание организовать занятия. Commandant Lelong нашел для них учебное поле в 4-х километрах и только некоторая удаленность помешала его использовать. Напротив, Куртинцы пребывали в бездеятельности и постепенно запустили окончательно свою лагерную стоянку. На почве бездеятельности развились разного рода болезни и алкоголизм. Особенно многочисленны были заболевания венерические. Один из врачей выразился так: „Можно сказать так, что болен весь отряд“.

К сожалению, праздность оказалась в некоторой мере болезнью заразительной и для чинов 3-й Особой бригады. Уже в конце июля на Фельетинцев стали поступать отдельные жалобы от местных властей. Это обстоятельство, равно приближение холодного времени и враждебное отношение к Куртинцам вызвало решение о перевозке их в лагерь Courneau, близ Аркашона. Перевозка эта была выполнена 10-го августа и, в результате ее, бригады были поставлены в совершенно изолированное друг от друга положение. Но еще до этого разъединения около тысячи Куртинцев оставили своих единомышленников и перешли в лагерь Фельетинцев».

Документы российского архива подтверждают сказанное выше. В протоколе заседания Отрядного Комитета в лагере Ля Куртин, проходившего под председательством Занкевича 6 июля, утверждается решение о выводе дивизии из лагеря198. 7-м июля датировано «Постановление» группы «верных» 3-й бригады (5-й и 6-й полки) о решении уйти из лагеря199. Следующее заседание Отрядного Комитета состоялось уже 11 июля на указанном биваке в Mandrin200. В приказе по русским войскам №15201, подписанном Занкевичем в лагере Ля Куртин 8 июля, говорится о расколе в войсках недавно сформированной 1-й Особой дивизии. Указывается, что одни части выступают за подчинение Временному Правительству, а другие готовы сражаться только на русском фронте. В этом приказе сказано: «Солдат, высказывающихся за безусловное подчинение Временному правительству, вывести из лагеря Ля Куртин». 9 июля Занкевич отправляет в Петроград письмо Военному министру Керенскому202, в котором информирует его, что он лично был в лагере Ля Куртин, и о том, что «часть готова сражаться и во Франции, т. е. подчиняется Временному Правительству, а часть — только на Русском фронте. Подчиняющихся вывели из лагеря к 10 ч. утра 25 июня/8 июля (2-я бригада). Осталась 1-я бригада, без 200-300 чел, 2-й полк». В приказе по Тыловому Управлению №4 от 27. 6/10. 7 1917 г. сказано203: «По части интендантской (приходы и расходы). Из сумм, сост. в рапорте Ген. Занкевича: Суточные и проездные за командировку 1641 фр. 25 сант. Господину Раппу. Выдать под расписку. Тел. ГУГШ №32559, вх. №320».

Из приведенных документов следует, что примерно с 5-го по 10 июля Занкевича и Раппа в Париже не было, так как они были в командировке в лагере Ля Куртин. Первоначально автором предполагалось, что в этой поездке мог принять участие и Николай Гумилев, однако по другим документам выяснилось, что для проезда по территории Франции в военное время требовалось оформление специального пропуска. Оформление его требовало много времени, такой пропуск у Гумилева вскоре появится, он сохранился в архиве. Первые несколько недель Гумилев оставался в Париже, и, по-видимому, это было самое свободное время, когда он мог заниматься своими делами, сходными с тем, чем он занимался в Лондоне. В первые дни в Париже он близко сошелся с художниками и супругами Михаилом Ларионовым и Натальей Гончаровой. Уже при их первой встрече Гончарова подарила Гумилеву свой замечательный, «охранительный» рисунок «Христос» с такой дарственной надписью: «Николаю Степановичу Гумилеву на память о нашей первой встрече в Париже. Береги Вас Бог, как садовник розовый куст в саду. Н. Гончарова»204.


Рисунок Н. Гончаровой «Христос», подаренный Гумилеву в июле 1917 года.

В письмах Глебу Струве Ларионов вспоминает205: « <…> Чтобы его оставить в Париже, я и Наталья Сергеевна познакомили его с полковником Соколовым, который был для русских войск комендантом в Париже. Потом с Альмой Эдуардовной Поляковой206 (вдовой банкира), которая была большой приятельницей генерала Занкевича, заведующего отправкой войск, — и временно задержали Ник. Степ, в Париже. А позднее познакомили его с Анной Марковной Сталь и с Раппом207 — Рапп предложил ему место адъютанта при нем самом (Раппе) <…>».

В архивных документах208 удалось выяснить, что, действительно, Сергей Александрович Соколов был Русским комендантом г. Парижа, или Русским штаб-офицером при Военном Губернаторе Парижского округа. В документах указаны его адреса, видимо, домашний и служебные: Hôtel Beaulieu Champs; 16 rue Louis David, Elysées; 15, rue Balzac; 39, rue de l’Arbalète. Так что вполне вероятно, что Соколов оказал протекцию, чтобы Гумилева оставили в Париже. Встречается в военных документах и имя Альмы Поляковой, работавшей в русской миссии сестрой милосердия, так, в приказе по Русским войскам" №137209 от 11/24 ноября 1917-го года сказано, что сестра милосердия Альма (Alma) Полякова награждается серебряной медалью с надписью «за усердие». Но главным, очевидно, было то, что Занкевич сразу понял, что служба Гумилева, младшего офицера и бывшего кавалериста, в Париже будет более полезной и эффективной, чем его отправка на Салоникский фронт в пехоту. Я думаю, что Занкевич сразу принял решение оставить Гумилева в Париже при Раппе, однако, во-первых, до второй половины июля приказ о назначении Раппа Военным комиссаром из Петрограда не поступил, а во-вторых, большую часть июля Занкевич и Рапп провели в разъездах. Как только они появились в Париже, 12 июля пришла телеграмма, что в Париж из Лондона направляется еще одно ответственное контролирующее лицо, комиссар Временного Правительства из Петрограда210: «Телеграмма из Лондона (шифром). Вх. 1340. 29. 06/12. 07 1917. Генералу Занкевичу. Комиссар Временного Правительства Сватиков просит сообщить Вам, что он выезжает Париж через Булонь завтра четверг 29-го июня (ст. ст. ). 1302 Ермолов». На следующий день пришло уточнение211: «Телеграмма. Спешно. Из Лондона. Вх. 1358. 30. 06/13. 07 1917. Для Генерала Занкевича. К №1302. Комиссар Временного Правительства Сватиков выехал сегодня не через Булонь, но через Гавр. 1305 Ермолов». В этот же день из Петрограда пришла телеграмма на имя Занкевича212: «Телеграмма из Петрограда. Передана из канц. Ген. Занкевича 30. 6/13. 7 (вх. №327). Вам как представителю Временного Правительства во Франции устанавливается следующее содержание: сохранение содержания по должности Генерал-Квартирмейстер, т. е. по 3000 руб. жалованья и столовых 1500 руб. , квартирных в год; кроме того на время вашей командировки положением Военного Совета от 20 мая установлен отпуск на представительство 750 руб. в месяц и суточные по 76 франков. 2665 Карханин. 60126 Юдин».

Прибывший из Лондона в Париж 14-го июля С. Г. Сватиков213 был направлен в качестве комиссара Временного правительства в западноевропейские страны для проверки дипломатических служб и ликвидации заграничной агентуры Департамента полиции. Помимо этого Сватиков должен был посетить русские военные лагеря. 15 июля от командира 1-й Особой дивизии Лохвицкого поступила телеграмма214: «Телеграмма от Лохвицкого от 2/15 июля, 16 ч. дня. Генерал Занкевич выезжает из Парижа завтра в понедельник в 6 ч. вечера; ночевать он будет в Мон-Люсон в гостинице Ferminus. Просить выслать автомобиль во вторник к 8 ч. утра к этой гостинице. Его будут сопровождать полковник Бобриков и госп. Рапп и Сватиков. Montlugan». Поездка в Ля Куртин прошла успешно. От этого визита Раппа, Сватикова и Занкевича сохранилось несколько фотографий. Других фотографий будущего начальника Гумилева Евгения Раппа пока обнаружить не удалось.

Будущие начальники поэта:


М. И. Занкевич.


Поездка Раппа в Ля Куртин в июле. Слева за ним идет Военный комиссар Сватиков.
Архив Андрея Корлякова из альбома РУССКИЙ ЭКСПЕДИЦИОННЫЙ КОРПУС ВО ФРАНЦИИ И В САЛОНИКАХ, 1916-1919 - авторы-составители Андрей Корляков и Жерар Горохов, ИМКА-ПРЕСС, Париж, 2003.

16 июля Занкевич получил телеграмму из Петрограда215 о приостановлении выдачи суточных солдатам 1 дивизии в Ля Куртин — «так как эти суточные деньги выдаются только за службу во Франции». Находясь в Ля Куртин, видимо, действуя по поручению Сватикова, Рапп 18 июля пишет в Отрядный Комитет216: «В качестве уполномоченного чрезвычайной следственной Комиссии по разборке архивов бывшего заграничного охранного отделения могу удостоверить, что никаких указаний на сношение г. Поволоцкого с Парижской или другой охранкой не обнаружено. Независимо от сего г. Поволоцкий не получал никаких спец. командировок в Особую дивизию ни от стороннего начальства, ни от стороннего объединенного Комитета Парижских эмигрантов. Уполномоченный военного министра Е. Рапп. 5/18 июля 1917 года». Обратите внимание, что пока Рапп именует себя «уполномоченным военного министра». В связи с возложенными на него обязанностями, Рапп, формально находящийся до этого на военной службе во Франции, подает заявление об отставке217: «Господину Военному Агенту во Франции. Евгений Иванович Рапп (14, rue Stanislas). Заявление. Вследствие возложения на меня г. Военным Министром и известных Вам обязанностей, выполнение которых не совместимо с несением службы офицера французской армии, прошу Вас не отказать войти во Французское Военное Министерство с подлежащим ходатайством о прекращении обязательства моего в отношении несения военной службы во Франции. Для сведения Вашего сообщаю: никакого письменного обязательства (engagement), ни прошения (demande) я не подписывал, а принят был на службу (в сентябре 1914 г. ) по личному ходатайству тогдашнего помощника военного агента генерал-майора Д. И. Ознобишина, в качестве подпоручика (J/Lieutenant) пятого полка полевой артиллерии. В сентябре 1916 г. , по представлению начальства произведен в чин лейтенанта. Постановлением Военного Министра от 26 января 1917 г. был mis hors cadre (выведен за штат). Евгений Рапп. 18 июля 1917 г. Париж». Это ходатайство было удовлетворено 15 августа218: «От Военного Министра Франции (от 17/30 августа 1917 г. ). Сообщают, что это прошение удовлетворено с 15 августа 1917 года».

Сватиков находился в Париже до 20 июля219: «Г-ну Раппу. Генерал Занкевич просил г. Раппа приехать к г. Сватикову завтра 7 июля (20 июля н. ст. ) к 2 1/2 ч. дня. Генерал там будет в это время». В этот же день Сватиков рапортует в Петроград220: «Телеграмма. Исх. №441. Председателю Совета Министром Львову, Генералу Романовскому, Керенскому. Доношу Временному Правительству: прибыв в Париж по усиленной просьбе Евг. Ив. Рапп и Генерал Занкевич, также исполнил приказ Министра Председателя посетить лагерь Русских Дивизий. <…> (О необходимости разъединения). <…> Деятельность Раппа, как представителя Военного Министра и чрезвычайной следственной комиссии выше всяких похвал. Устно прошу устроить его материально и выразить признательность Правительства. Комиссар Временного Правительства Сватиков».

Наконец, 21 июля получена телеграмма от Керенского221: «Здесь: Вх. 439. 9/21 июля 1917. Из Петрограда. Генералу Занкевичу. На №№230, 251, 299, 332. Телеграмма Керенского Занкевичу. Вх. №439. №60138. Отпр. 21 июля 12 ч. 50 м. (Копия — Российскому поверенному в делах для передачи Раппу). Военным Комиссаром при Русских войсках во Франции назначаю Раппа. Исполнительный Комитет Совета Рабочих и Солдатских Депутатов со своей стороны уполномочивает его же быть комиссаром Исполнительного комитета. 4817 Керенский. 60138 Юдин». 23 июля Керенский направляет Раппу представленную выше телеграмму о полномочиях армейского комиссара. Текст телеграмм Керенского о назначении Раппа и о его полномочиях был объявлен приказом №29222 по Русским войскам во Франции от 11/24 июля 1917 года. Получив телеграмму от Керенского, еще до объявления приказа по войскам о Раппе, 23 июля Занкевич сообщает в Петроград223: «№3552. Анаксагор. Генералу Романовскому. Прапорщик Гумилев моей властью временно назначен при Военном Комиссаре, ходатайствую это узаконить. Для означенной должности полагал бы достаточным содержание обер-офицера для поручений штата Тылового Управления, утвержденного Военным Советом 18 мая. Номером 489 просил установить содержание Военный Комиссар, на что ответа не имею. Занкевич 841». Видно, что все было уже решено заранее, и в этот же день в канцелярии Занкевича объявляется распоряжение224: «Канцелярия Ген. Занкевича. 10/23 июля 1917. №491. г. Париж. Спешно. Подполковнику Пац-Помарнацкому. По приказанию Генерала Занкевича, 5-го Гусарского Александрийского полка Прапорщик Гумилев, направленный в Салоникские войска, оставляется в распоряжении Представителя Временного Правительства при Французских армиях. Прошу не отказать взять на себя данный вопрос для отдачи в приказе и сообщении Генералу Артамонову и Военному Агенту во Франции. Приложение: Предписание Дежурного Генерала Штаба Петроградского Военного Округа на театре Военных действий от 2-го мая с. г. №2785 и послужной список. Подполковник (подпись) Бобриков». Так как службы Представителя Временного Правительства Занкевича и Военного Комиссара Раппа не были подчинены друг другу, одновременно Рапп направляет прошение Керенскому225: «Петроград. Военному министру. Прошу назначение мне офицером для поручений прапорщика 5 Александрийского полка Гумилева, командированного Генеральным штабом в Салоники и оставленного в Париже в распоряжении генерала Занкевича. Рапп». Судьба поэта на ближайшие несколько месяцев определена, хотя официальное утверждение на эту должность из Петрограда поступило только в конце августа.

Уже на следующий день, 24 июля, в «Журнале входящих бумаг» Отрядного комитета зафиксирована бумага226, присланная Гумилевым, с просьбой «о высылке писаря, знающего писать на пишущей машинке». Как следует из протокола заседания Отрядного Комитета от 8 августа227, вначале Раппу назначили писарем младшего унтер-офицера 5-го полка Лямина, но командный состав послал вместо него рядового 10-й роты 5-го полка Горбунова. Однако, с учетом ходатайства Раппа, его отозвали и назначили ему писаря 1-го Маршевого батальона Евграфова. Вскоре писарь унтер-офицер Александр Евграфов поступил в распоряжение Военного комиссара. Начались будни, отраженные в многочисленных документах. С этого момента имя Гумилева встречается в них постоянно, как в форме отдаваемых ему распоряжений, так и виде его многочисленных автографов — на него, видимо, как на «литератора», Раппом возлагалась обязанность подготавливать тексты первоначальных вариантов приказов и распоряжений, которые Рапп затем редактировал и подписывал. Но прежде, чем рассказать о них, вернемся к началу месяца, когда Гумилев тесно сошелся с Ларионовым и Гончаровой, и не только с ними. Месяцы, проведенный им в Париже, оказались творчески плодотворными и эмоционально насыщенными — не обошлись они без романтического увлечения, вдохновившего его на множество лирических стихотворений, составивших посмертно изданный сборник «К синей звезде».

ПАРИЖ, ЛЕТО, ЛИЧНАЯ И ТВОРЧЕСКАЯ ЖИЗНЬ

Первый Парижский адрес, где остановился Гумилев не позже 1-го июля 1917 года, — улица Rue Galilée (Галилея), 54, в отеле с таким же названием. Это — по соседству с Елисейскими Полями, рядом с Триумфальной аркой. В этом районе Парижа располагалась большая часть русских военных служб, здесь же, в окрестных улочках, обитал почти весь их персонал. Неподалеку, в отеле Castille на rue Cambon, 33 жили Наталья Гончарова и Михаил Ларионов, который вспоминал об этом228:


Гостиница «Galilée» на rue Galilée, где вначале жил Гумилев.

«Н. С. был знаком близко с Честертоном и с группой английских писателей этого времени, а в Париже дружил с Вильдраком. Жил он, Н. С, на rue Galilée, в отеле того же имени. А последний раз в Hôtel Castille на rue Cambon, где в то время и я жил. Самой большой его страстью была восточная поэзия, и он собирал все, что этого касается. Одно время он поселился внизу в сквере, под станцией метро Passy, у некоего г. Цитрон229. Вообще он был непоседой — Париж знал хорошо и отличался удивительным умением ориентироваться. Половина наших разговоров проходила об Анненском и о Жерар де Нервале. Имел странность в Тюильри садиться на бронзового льва, который одиноко скрыт в зелени в конце сада почти у Лувра». С именем Цитрона мы позже встретимся в военных документах. Цитируемые далее письма Ларионова к Глебу Струве являются, практически, единственными достоверными документами, рассказывающим о повседневной, не связанной с военной службой жизни поэта в Париже.

"В начале лета 1917 г. мы были в Париже. Альбом Николая Степановича, помеченный 1916 г. , был начат им в Петербурге, но только начат — все, что там переписанного и заново написанного относится к 1917 году230. Мы с Николаем Степановичем видались каждый день почти до его отъезда в Лондон. <…> Подобный альбом им был переписан и подарен Елене Карловне Дебуше [Дюбуше]231 (дочь известного хирурга), в замужестве мадам Ловель (теперь американка). В начале многие стихи, написанные во Франции, входили в сборник, называемый «Под голубой звездой» — название создалось следующим образом. Мы с Николаем Степановичем прогуливались почти каждый вечер в Jardin des Tuileries232. Вы Париж знаете, помните, недалеко от арки Carrousel, на дорожке, чуть-чуть вбок от большой аллеи стояла статуя голой женщины — с поднятыми и сплетенными над головой руками, образующими овал. Я, проходя мимо статуи, спросил у Н. С. , нравится ли ему эта скульптура? Он меня отвел немного в сторону и сказал: «Вот отсюда». — «Почему», — спросил я — «ведь это не самая интересная сторона». — Он поднял руку и указал мне на звезду, которая, с этого места, как раз приходилась в центре овала переплетенных рук. — «Но это не имеет отношения к скульптуре». — «Да! но ко всему, что я пишу сейчас в Париже „под голубой звездой“». Как образовалось «К голубой [М. Ф. хотел сказать „К синей…“, имея в виду название сборника. — Г. С.] звезде», мне не ясно. Как мне кажется, это произошло под внезапным впечатлением одного момента… потом осталось так, но означает то же стремление — к голубой звезде — настоящей. Не думаю, чтобы кто бы то ни было мог бы быть для него такой звездой. Почти всегда, самое глубокое чувство, какое у Николая Степановича создавалось в любви к женщине, обыкновенно обращалось в ироническое отношение и к себе и к своему чувству".


Сад Тюильри. Бронзовый лев, на которого любил садиться Гумилев. Статуя «Синей звезды».

М. Ларионов здесь вспоминает парижское увлечение Гумилева. Предполагаю, что Гумилев познакомился с Еленой Карловной Дюбуше233 в первые дни пребывания в городе. Это был — «служебный роман». Как выяснилось по архивным документам, которые будут приведены ниже, Елена Карловна Дюбуше работала в русской военной миссии, одно время — переписчицей, позже — секретарем при Санитарном отделении. Причем ее служба там началась до появления Гумилева в Париже и продолжилась после его отъезда в Лондон в январе 1918 года. Так как до сих пор одним из «темных мест» в сохранении наследия Гумилева остается судьба альбома, подаренного на память поэтом своей возлюбленной, для возможных дальнейших поисков расскажу о том, что известно о ее происхождении. Не утрачивается пока надежда, что альбом этот до сих пор жив и ждет своего исследователя. Пожалуй, наиболее полно о ее семье рассказал внук знаменитого биохимика, академика А. Н. Баха (1857-1946) И. С. Балаховский. В своих «Воспоминаниях об академике А. Н. Бахе» он пишет234:

« <…> Свои лучшие годы Алексей Николаевич Бах провел в эмиграции. <…> Самым близким другом был французский хирург Шарль Дюбуше, которому, как пишет сам Алексей Николаевич, он обязан жизнью — только благодаря моральной (а также материальной) поддержке удалось выжить в эмиграции. Его фотография с подписью всегда висела на стене, я помню ее с раннего детства. Дюбуше почти всю жизнь прожил во Франции, но был американским гражданином и в автобиографии Алексей Николаевич называет его Чарльзом. Однако в семейных разговорах его всегда называли на французский манер Шарлем. Еще будучи студентом Сорбонны, он познакомился со студенткой из Одессы Людмилой Орловой и женился на ней в 1891 году. Людмила, не знаю уж по какой причине, не стала врачом, а была, как вспоминала моя мама, „профессиональной и убежденной“ медицинской сестрой, т. е. ставила во главу угла непосредственную помощь людям и уход за больными. Она действительно очень многим помогала. Шарль Дюбуше был потомком первых эмигрантов, прибывших в Америку, если не ошибаюсь, в 16 веке на корабле „Mayflower“, куски которого, как реликвии, хранились потомками. Отец Шарля тоже жил в Париже, он был известным дантистом, одним из первых, кто занялся протезированием, и стал известен широкой публике, когда после пожара в Парижской опере идентифицировал трупы по изготовленным им зубным протезам.

Став врачом, Шарль уехал в Россию, но, чтобы заниматься медицинской практикой, надо было получить российский диплом. В то время Финляндия входила в состав Российской империи, там можно было сдавать экзамены на немецком языке, чем он и воспользовался. Дюбуше поселились в Одессе, где брат Людмилы занимал высокое положение в городской управе. Шарль занялся частной медицинской практикой, посещение его кабинета даже описано Валентином Катаевым в каком-то рассказе235. Жизнь в России не сложилась — были нарушены какие-то медицинские правила, в 1905 году у него оказался револьвер, на который не было разрешения (а каждый американец, даже с восточного побережья, считал „естественным“ иметь огнестрельное оружие). <…> Так или иначе, он вернулся в Париж, где стал одним из лучших хирургов своего времени. Он лечил многих русских эмигрантов, в том числе и родственников В. И. Ленина. Во время Второй мировой войны уехал в Америку.

Дочь Шарля и Людмилы — Елена Дюбуше, — была журналисткой, дружила со старшей сестрой моей мамы — Лидией Алексеевной. Я ее немного помню, так как в 1934 или 1935 г она приезжала Москву. Во время войны, в 1917 г. ею был увлечен Николай Гумилев, который в это время оказался в Париже, он записал в ее альбом цикл стихов „Синяя звезда“. Эти стихи в виде отдельной книги вышли в Берлине уже после трагической смерти поэта, видимо, их издала сама Елена или кто-то из ее друзей. Они действительно очень отличаются от других стихов нашего выдающегося поэта, в первую очередь — личным характером — ведь сам Гумилев не готовил их к публикации. В собрании сочинений поэта указано, что они „из альбома Е. К. Дюбуше“. Это конечно, недоразумение, происхождение которого понятно — хотя Карл и есть формально перевод имени Чарльз на немецкий или польский язык, но все же это другое имя — никто ведь на называет Карлом ни Чарльза Диккенса или Шарля Де Голля <…>».

Никакого недоразумения нет — в парижских военных документах она именуется именно как — Елена Карловна Дю-Буше. Ее посещение России в 1930-е годы подтверждается воспоминаниями Э. Г. Герштейн, постоянно общавшейся с Анной Ахматовой и Львом Гумилевым. Ахматова в описываемое время жила в семье Н. Н. Пунина, в Фонтанном доме236: «Когда в Ленинград приехала из Америки „Синяя звезда“ Н. Гумилева, она позвонила Ахматовой, но не застала ее дома. Она просила передать Анне Андреевне, что просит встречи с ней. Никто из Пуниных не сказал об этом Ахматовой ни слова. Так она и не встретилась с женщиной, внушившей Гумилеву его великую любовь. Анна Андреевна рассказывала об этом несостоявшемся свидании почти со слезами на глазах».

В другом письме Глебу Струве М. Ларионов продолжил рассказ про «Синюю звезду»237: «Стихотворения „К синей звезде“, безусловно, относятся к Елене Карловне Дюбуше, за которой Николай Степанович ухаживал — и это было известно. Насколько он сильно ею увлекался? Не знаю, думаю, ему нужно было — он всегда склонен был увлекаться. Это его вдохновляло. Насколько мне кажется, у него еще, в это время, был другой предмет увлечения. Но Елена Карловна, чужая невеста, это осложняло его чувства… Это ему давало новые ощущения, переживания, положения для его творчества, открывало для его поэзии новые психологические моменты. „Синяя звезда“ (Елена Карловна) была именно далекой и холодной (для него) звездой. „Под Голубой звездой“ — это то, что он проектировал и как хотел назвать (как говорил, неоднократно, мне и Наталье Сергеевне) сборник стихов, посвященных парижскому пребыванию и написанных в Париже. Возможно, позднее эти чувства были пересилены другими чувствами, которые остались и вылились „К Синей Звезде“? „Под голубой звездой“ звучит как место, в котором, где совершались известные происшествия и вещи. „К Синей Звезде“ — там главным образом относящееся к ней (к Елене Карловне). Есть вещи, написанные раньше и включенные туда же, т. е. все, что даже косвенно касалось ее. Я думаю, что, когда Николай Степанович приезжал на короткое время в Париж, перед самым окончательным отплытием в Россию и потом в Петербург, он приехал в Париж, чтобы увидаться с кем-то — с Еленой Карловной? Может быть и с нею; но еще с кем-то — это наверное. Знаю, что он приезжал устраивать оставшиеся здесь кое-какие вещи и дела (это официально)».

Думаю, что здесь Ларионов точно подметил одно свойство Гумилева: на стихи его больше вдохновляла — «неразделенная любовь». Именно поэтому самый обширный свод лирических стихотворений 1905-1909 годов был, в основном, посвящен Анне Горенко, вплоть до их замужества. Следующий раз в своей жизни он столкнулся с достаточно продолжительной «безответной любовью» во второй половине 1917-го года в Париже, и отсюда возник замечательный лирический цикл «К синей звезде»238. Этот альбом (судя по книге) — составили 34 стихотворения, из них 10 стихотворений, в переработанном виде, Гумилев включил в 1918 году в сборник «Костер», большая их часть, с разночтениями, была переписана в Лондоне в оставленный Борису Анрепу альбом, оказавшийся впоследствии у Глеба Струве (27 из 76 стихотворение альбома Струве), а 7 стихотворений попали только в сборник «К синей звезде». Одно из этих стихотворений — посвящено самому альбому239

Мой альбом, где страсть сквозит без меры
В каждой мной отточенной строфе,
Дивным покровительством Венеры
Спасся он от ауто-да-фе.

И потом — да славится наука! —
Будет в библиотеке стоять
Вашего расчетливого внука
В год две тысячи и двадцать пять.

Но американец длинноносый
Променяет Фриско на Тамбов,
Сердцем вспомнив русские березы,
Звон малиновый колоколов.

Гостем явит он себя достойным
И, узнав, что был такой поэт
Мой (и Ваш) альбом с письмом пристойным
Он отправит в университет.

Мой биограф будет очень счастлив,
Будет удивляться два часа,
Как осел, перед которым в ясли
Свежего насыпали овса.

Вот и монография готова,
Фолиант почтенной толщины:
«О любви несчастной Гумилева
В год четвертый мировой войны».

И когда тогдашние Лигейи240,
С взорами, где ангелы живут,
Со щеками лепестка свежее,
Прочитают сей почтенный труд,

Каждая подумает уныло,
Легкого презренья не тая:
— Я б американца не любила,
А любила бы поэта я.

Хотелось бы, чтобы это пожелание Гумилева исполнилось, и альбом был бы обнаружен! Пока известно только то, что его следы ведут в Чикаго, куда, по словам Струве, переехала из Европы Е. К. Дюбуше, как говорит М. Ларионов — «в замужестве мадам Ловель». В интернете, на зарубежных сайтах, удалось обнаружить ссылку на статью (на русском языке!) — «Charles Winchester Du Bouche

— famous surgeon of Russia and France» («Чарльз Винчестер Дю-Буше — знаменитый хирург России и Франции»)241. Однако пока разыскать ее потомков никому не удалось, как мне кажется, — плохо искали. Роман этот продолжался все время пребывания Гумилева во Франции, и, как следует из воспоминаний М. Ларионова, в последний раз они, скорее всего, встретились в апреле 1918-го года, когда Гумилев плыл на пароходе из Лондона в Мурманск, с короткой остановкой в Гавре. В дальнейшем я почти не буду касаться их личных взаимоотношений, но приведу некоторые военные документы, в которых встречается ее имя. И буду иногда «разбавлять» сухие документы — стихами из ее альбома242:

Вот девушка с газельими глазами
Выходит замуж за американца.
Зачем Колумб Америку открыл?


«Синяя звезда» — Е. К. Дюбуше. «К синей звезде» — стихи из ее альбома.

М. Ларионов рассказывает еще об одном парижском увлечении Гумилева «духовного порядка», которое, по независящим от поэта обстоятельствам, оказалось нереализованным243:

« <…> Теперь относительно „Гондлы“ и „Феодоры“244. „Гондла“, как пьеса, был написан ранее245, и я и Наталья Сергеевна никакого участия в этом не принимали; но в том же 1917 году Гумилев, которому очень хотелось задержаться в Париже, желал так или иначе соединиться с Русским балетом (его командировка была на Балканы). <…> „Гондла“ и „Феодора“ предполагались в начале как либретто для балетов. Так как я и Наталия Сергеевна работали в балете русском С. П. Дягилева, то это было задумано совместно нами и Николаем Степановичем. Затем попросили Сергея Павловича Дягилева — заказать ему что-либо (как либретто) для балета. Дягилев сказал, чтобы тему мы сами нашли. Надо было скоро. Сергей Павлович уехал в скорости в Венецию. Все полтора месяца, пока балет был в Париже, мы брали Ник. Степ. каждый вечер с собой в театр Шатле, где давались русские спектакли. Тогда Ник. Степ, и предложил для моей постановки Гондлу, а для Наталии Сергеевны новую вещь — Феодору, из византийской жизни. Музыка предполагалась <для> первой вещи лорда Бернерса, а второй Респиги. Либретто балетное требует специальной обработки — благодаря этому нам нужно было часто встречаться и вместе работать. У Ник. Степ, не было никакого в этом отношении опыта. Гондла давал богатый материал, но перевести его в действенное только состояние — уравновесить отдельные, но разнообразные, моменты — найти этим моментам форму танцевальную — между различными моментами найти равновесие — и их развитие, только, движениями мужскими и женскими — где слова не было — а все давалось выражением (экспрессией) тела человеческого — для Н. С. было трудно сразу. Он всю свою жизнь до этого работал главным образом над словом. Время шло, Дягилев уехал в Венецию. У нас ничего еще не было готово. Решили, что с самого начала надо думать о главном назначении пьесы, т. е. о балетном ее назначении, и приступили к „Феодоре“ для Гончаровой. Через несколько дней Н. С. позвал к себе. Он тогда жил недалеко от Etoile, на rue Galilée, в отеле того же имени, и прочел первый вариант „Отравленной туники“. Гондлу мы на время оставили. Так прошло еще больше месяца. Многое изменилось. Дягилев уехал с труппой в Испанию — и там у него не пошло сразу, как он ожидал, с деньгами. Для меня и Наталии Сергеевны вышла задержка. У Ник. Степ, также прекратилось жалованье, так как прекратилась и должность. Он выхлопотал себе командировку в Лондон, где еще оставались временно некоторые учреждения, предназначенные для ликвидации русских военных заказов, сделанных в Англии. Через некоторое время Ник. Степ, должен был уехать в Лондон, где он, как и в первый приезд (когда ехал из России), прожил до самого своего обратного отъезда <…>».

Любопытно, что и в Лондоне в 1918 году, как он пишет оттуда Ларионову, Гумилев продолжал работу над «Отравленной туникой» и над либретто для Н. С. Гончаровой. Сообщение Ларионова о том, что «все полтора месяца, пока балет был в Париже, мы брали Ник. Степ. каждый вечер с собой в театр Шатле, где давались русские спектакли» очень важно, так как позволяет точно установить, когда все это происходило, какие спектакли они могли посмотреть. После некоторого перерыва, возвращение дягилевских сезонов на былые позиции началось в 1917 году. Главным балетмейстером в это время был Л. Ф. Мясин, который чувствовал себя все более уверенно в качестве хореографа — поставленные им спектакли были насыщены новаторским духом и прекрасно приняты в Риме и Париже. Это были: симфоническая картина Стравинского «Фейерверк» (премьера 12 апреля в Риме); балет «Женщины в хорошем настроении» (премьера 12 апреля в Риме); балет «Русские сказки» на музыку Лядова с декорациями Гончаровой и Ларионова (премьера 11 мая в Париже, в театре Шатле); «Парад» (премьера 18 мая в Париже, в театре Шатле). Последняя постановка была создана исключительно артистическими силами Франции. Либретто написал Жан Кокто, музыкальную канву — Эрик Сати, а декоратором выступил Пикассо. Гийом Аполлинер так представил этот балет в театральной программе: «Это сценическая поэма, которую новатор музыкант Эрик Сати переложил в изумительно экспрессивную музыку, такую отчетливую и простую, что в ней нельзя не узнать чудесно прозрачного духа самой Франции. Художник-кубист Пикассо и самый смелый из хореографов, Леонид Мясин, выявили его, в первый раз осуществив этот союз живописи и танца, пластики и мимики». Сезон 1917 года начался в марте в Риме, потом в мае был продолжен в Париже, в театре Шатле, и завершился там уже в августе. Ларионов слегка путает места переезда труппы, но сути дела это не меняет. По окончании сезона в сентябре труппа уехала гастролировать в Южную Америку (без Дягилева и Мясина), затем, уже в полном составе, побывала с концертами в Португалии, которые, однако, пришлось прервать из-за начавшихся там беспорядков. Обострившаяся политическая ситуация в Европе сделала невозможным и приезд во Францию, поэтому парижского сезона в 1918 году не было.


Театр «Шатле».


Афиша, май 1917 г. С. П. Дягилев в 1917 году.

Так что частые совместные посещения театра Шатле пришлись на июль — август 1917 года. К сожалению, пока не удалось разыскать точную театральную программку на эти месяцы, но по обнаруженной майской афише можно сказать, какие балетные спектакли шли в летний сезон 1917-го года: «Русские сказки» (А. Лядов), «Женщины в хорошем настроении» (Д. Скарлатти), «Парад» (Эрик Сати), «Полуночное солнце» (Римский-Корсаков), «Фейерверк» (И. Стравинский), «Жар-птица» (И. Стравинский), «Петрушка» (И. Стравинский), «Сильфиды» (Шопен), «Половецкие пляски» (из оперы «Князь Игорь» Бородина). Судя по воспоминаниям М. Ларионова, Гумилев посетил все эти представления. Это подтверждает высказанное ранее предположение о том, что в первый месяц Гумилев был не слишком обременен службой, так как его назначение на должность еще не состоялось.

Сохранилось несколько коротких писем, скорее, записок, обращенных к Ларионову. Одна не публиковавшаяся открытка, относящаяся к концу января 1918-го года, будет приведена позже. Ранее публиковавшуюся короткую записку обычно относят к осени 1917-го года, но, по моему мнению, она была написана в этот первый, относительно свободный месяц в Париже246: «Видишь, Михаил Федорович, я пришел, как было условлено в половине второго, чтобы идти в типографию и к Кастеллотти, а тебя нет. Не говори же после этого, что я бездеятелен, а ты аккуратен. Целую ручку Натальи Сергеевны, жму твою. Гумилев».

Записка написана на листе темной, почти коричневой плотной бумаги — бланке гостиницы Hôtel de Castille, Paris, где проживали Ларионов с Гончаровой. Лист сложен и на образовавшейся четверти, под отпечатанным названием гостиницы, рукой Гумилева написано: «m-re Larionoff». Очевидно, что Гумилев зашел за Ларионовым в гостиницу, и, не застав его, оставил эту записку консьержу. Трудно точно сказать, о чем идет речь. Предполагаю, что слова о типографии как-то связаны с тем, о чем Гумилев писал ранее из Лондона Ахматовой — о возможности печати гиперборейских изданий после войны за границей. Спустя пару месяцев такая мысль уже вряд ли могла прийти ему в голову, а сразу после Лондона — это вполне вероятно. Кто такой Кастеллотти, выяснить пока не удалось, возможно, это хозяин типографии.

В письме Глебу Струве Ларионов пишет об имеющихся у него рисунках, изображавших Гумилева: "Николай Степанович и С. П. Дягилев, а также и с Гийомом Аполлинером (рисунки)247 и другие рисунки — в том числе и самого Н. С. ". Видимо, знакомство Гумилева со знаменитым французским поэтом Гийомом Аполлинером состоялось в связи с балетом «Парад». Не исключено и его знакомство в это время с Пабло Пикассо. Ведь именно в эти месяцы Пикассо увлекся русской балериной Ольгой Хохловой, танцевавшей в оформленном им балете «Парад»248. Аполлинер упоминается и в оставленной в Лондоне записной книжке («ЗК-17»): «Pièce de Guillaume Apolllinaire aujourd’hui à 4 heures et demie / au Théâtre Renée Maubel / rue de l’Orient, dans la rue Lepic, / métro: place Blanche / ou nord-sud: Lamarck» («Пьеса Гийома Аполлинера сегодня в половине пятого дня / Театр Renée Maubel (театр на Монмартре) / далее — адрес, улица Ориент, по улице Лепик / станция метро (станция Бланш) / или к северу и югу от улицы Ламарк»). Очевидно, что запись эта сделана в один из первых дней пребывания Гумилева в Париже, сразу же за ней — черновик приведенного выше стихотворения «Предзнаменование» (без названия), о плавании из Англии во Францию, написанного «по горячим следам». Интерес представляет также опубликованный Тименчиком автопортрет Ларионова с «футуристической» стихотворной надписью Гумилева249. Но эту надпись я бы отнес к концу осени 1917-го года — «комментарий» к свершившимся в России событиям:

«Шарантон
 близь Парижа
 Франция
 Эпохи первой Республики»


Автопортрет Ларионова с автографом Гумилева про «Шарантон»
Шарантон — знаменитая психиатрическая лечебница близ Парижа, куда попали некоторые участники «эпохи первой Республики», например, маркиз де Сад. Этот рисунок, а также выполненные Гончаровой и Ларионовым четыре портрета Гумилева приведены ниже. Следует обратить внимание на один из рисунков Гончаровой, с Георгиевским крестом. Видно, что почему-то в Париже Гумилев носил лишь один крест. Единственное сохранившееся его изображение с двумя Георгиевскими крестами — известный силуэт Е. С. Кругликовой, но он был выполнен в России еще до отъезда во Францию.


Рисунки Ларионова

Рисунки Гончаровой
В завершении «балетной темы» — короткое отступление в наши дни. Тогда, в 1917-м году, попытка Гумилева осуществить балетную постановку по своему либретто, по независящим от него обстоятельствам, не реализовалась. Возможно, справедливость восторжествует вскоре в наши дни. По инициативе Ефима Резвана и по его либретто подготавливается постановка балета «Гафиз. 1921», по мотивам поэзии, драматургии и судьбы Николая Гумилева. Проект объединил сотрудников Мариинского театра и Петербургской Кунсткамеры. Балетный проект, о котором идет речь, во многом необычен для его участников. Для театра это, в первую очередь, обращение к традициям Дягилевских Русских Сезонов (1908-1929). Музыку для балета написал молодой иранский композитор Арман Хабиби, в творчестве которого мелодическое своеобразие родной культуры гармонично соседствует с традициями петербургской композиторской школы. В качестве одного из основных элементов хореографического языка создаваемого спектакля будет выступать богатейшая мусульманская каллиграфическая традиция, а в оформлении балета широко используются изобразительные возможности столь любимой Гумилевым персидской миниатюры. По мнению создателей спектакля «застывшую музыку» — мусульманскую каллиграфию, с одной стороны, и балет, как синтетическое искусство мира западного, с другой, объединяет многое: это ритм и каноничность пропорций, четкость линий и выразительность пластики, условность и многозначность, «семиотичность» и музыкальность. Хочется пожелать удачи всем участникам этого уникального проекта — своеобразного памятника русскому поэту Николаю Гумилеву250.

Но вернемся к письмам Глеба Струве Ларионову, который спрашивал художника о переданном ему Анрепом альбоме. Струве озадачивала проставленная на обложке дата — «1916», и интересовали помещенные в альбоме рисунки. На это Ларионов ему ответил: «Дата на титульном листе альбома 1916 г. стояла до подписи Наталии Сергеевны. (Ник. Степ. Гумилев, когда покупал новый альбом, прежде всего на нем ставил дату и затем его заполнял). Я думаю, посмотрите альбом, наверное, российского происхождения. Во всяком случае, рисунок Наталии Сергеевны сделан в Париже и в 1917 году, так как уехали мы из Москвы в июне 1915 года. Рисунки Стеллецкого сделаны, по-моему, также в Париже — потому что Ник. Степ, часто здесь с ним видался и, насколько я помню, Стеллецкий рисовал ему в альбом. Мне интересно видеть с орнамента Наталии Сергеевны фотографию, так же как и с других ее рисунков и с моих. (Вы пишете, что можете прислать фотографии, чтобы мы установили авторство рисунков — пришлите). Те, что Вы послали фото, совершенно точно: это ее и мой рисунок». Обложку своего альбома Г. Струве воспроизвел во втором томе сочинений Гумилева. Сохранился также подаренный Гумилеву художником Дмитрием Стеллецким рисунок251 со своеобразной, иронической дарственной надписью, сделанной, видимо, после того, как Гумилева уже назначили на должность офицера для поручений при Комиссаре Временного правительства: «Монархист дворянин бывший, сущий и будущий Дмитрий Стеллецкий революционеру поэту товарищу Гумилеву». Вначале я считал, что на рисунке — автопортрет художника. Однако если сравнить приведенную выше фотографию Стеллецкого рядом с расписанной им церковью в лагере Майи и этот рисунок, можно предположить, что изображение является еще одной иллюстрацией к стихотворению «Мужик» в альбоме Струве (смотрите Приложение 3). В самом альбоме это стихотворение было иллюстрировано М. Ларионовым (смотрите ниже описание альбома). Как известно, прототип стихотворения — Григорий Распутин; изображенное на рисунке лицо очень схоже с его многочисленными фотографиями.


Обложка альбома Глеба Струве, оформленная Натальей Гончаровой.


Рисунок с дарственной надписью, подаренный художником Дмитрием Стеллецким Гумилеву.

Так как положение Гумилева было не твердым, и его в любой момент могли отправить в Салоники, в дополнение к полученным в Лондоне рекомендациям от Арунделя дель Ре в Италию, одну аналогичную рекомендацию дал ему и Дмитрий Стеллецкий, она вписана сразу же после стихотворения («ЗК-21»): «Signora Mardiesa / Casatti / Grand Hotel / Roma / les hommages les plus cordiaux de la part de Mr. D. Stelletsky». («Синьоре Мардиесе. / Касатти / Гранд-отель / Рим / с клятвенным обещанием верности и сердечным приветом от господина Д. Стеллецкого»). Но всеми этими рекомендациями Гумилеву воспользоваться не пришлось. Других записей-напоминаний в лондонской записной книжке — нет. Однако любопытна последняя запись, «ЗК-22», представляющая собой составленный Гумилевым список написанных им к моменту появления в Париже всех «военных стихотворений» — ровно «дюжину»: 1) Война; 2) Наступленье; З) Смерть; 4) Виденье; 5) Солнце духа; 6) Рабочий; 7) В Северном Море; 8) Травы; 9) Пятистопные ямбы; 10) Третий год; 11) Ода д’Аннунцио; 12) «Рай». Все названия известны, кроме двух. Как я предполагаю, «Виденье» — это стихотворение «Больной», а «Травы» — «Детство»252.

В письмах Глебу Струве Ларионов перечислял те материалы по Гумилеву, которые у него хранились: "Теперь, у меня нашлось много рисунков моих и Наталии Сергеевны — и самого Николая Степановича. Если Вы твердо решите и будете печатать Вашу вторую книжку о Николае Степановиче, то у меня имеется и я могу Вам дать: 1) Рассказ (не изданный кажется) «Черный генерал», […] Есть идеалистические акварели — портреты Н. С. " В другом письме Ларионов уточняет: «Теперь — какой материал я могу Вам дать — в копиях и фотографиях, а некоторые, может быть, в оригиналах: 1) „Черный генерал“ и (возможно) миниатюру к нему начала 19 века (немного испорченную), которую он подарил Наталии Сергеевне Гончаровой (рассказ также ей посвящен); 2) Две акварели Н. С. Гончаровой, изображающие Гумилева на пушке и в Африке; третья, центральная, изображает Гумилева сидящим и пишущим стихи „Голубая беседка посредине реки / Как плетенная клетка, где живут мотыльки“. Может быть, рисунок — акварель — утерян (но в поисках, может быть, найдется)253; 3) Мои, Гончаровой, его самого и некоторые другие рисунки, касающиеся его пребывания в Париже».


Портрет Гумилева работы Натальи Гончаровой из собрания Джона Стюарта в Лондоне
В четвертом томе «Сочинений» Глеб Струве так комментирует публикацию рассказа «Черный генерал»254: "Впервые — журнал «Сполохи» (Берлин), 1922, №10, сс. 20-21. В том же журнале раньше было напечатано стихотворение «Гончарова и Ларионов. Пантум». И рассказ, и стихотворение были затем перепечатаны, без всякого указания на предыдущую публикацию, в журнале «Воля России» (Прага), 1931, №1-2, сс. 53-58, под заглавием «Неизданные произведения Н. С. Гумилева». Перепечатке была предпослана следующая вступительная заметка: «В 1917 году, в бытность свою в Париже, Н. С. Гумилев часто встречался и дружил с художниками Н. С. Гончаровой и М. Ф. Ларионовым. Однажды Н. С. Гончарова увидела у поэта небольшую индусскую миниатюру, изображавшую черного генерала и несколько пострадавшую от дурного обращения. Миниатюра очень понравилась Н. С. Гончаровой, и Н. С. Гумилев подарил ее художнице, сопроводив свой подарок небольшим рассказом, который мы воспроизводим с любезного согласия Н. С. Гончаровой. Печатаемые ниже стихи Н. С. Гумилева предоставлены нам М. Ф. Ларионовым».

Рассказ о «внеслужебной» жизни Гумилева в Париже мы завершим этим стихотворением, посвященным ближайшим друзьям255.

Гончарова и Ларионов

Пантум

Восток и нежный и блестящий
В себе открыла Гончарова,
Величье жизни настоящей
У Ларионова сурово.

В себе открыла Гончарова
Павлиньих красок бред и пенье,
У Ларионова сурово
Железного огня круженье.

Павлиньих красок бред и пенье
От Индии до Византии,
Железного огня круженье —
Вой покоряемой стихии.

От Индии до Византии
Кто дремлет, если не Россия?
Вой покоряемой стихии —
Не обновленная ль стихия?

Кто дремлет, если не Россия?
Кто видит сон Христа и Будды?
Не обновленная ль стихия —
Снопы лучей и камней груды?

Кто видит сон Христа и Будды,
Тот стал на сказочные тропы.
Снопы лучей и камней груды —
О, как хохочут рудокопы!

Тот встал на сказочные тропы
В персидских, милых миньятюрах.
О, как хохочут рудокопы
Везде, в полях и шахтах хмурых.

В персидских, милых миньятюрах
Величье жизни настоящей.
Везде, в полях и шахтах хмурых,
Восток и нежный, и блестящий.


Гостиница «Castille» на rue Cambon, где жили Н. Гончарова и М. Ларионов.

ПАРИЖ, НАЧАЛО СЛУЖБЫ ПРИ ВОЕННОМ КОМИССАРЕ

В конце июля Николай Гумилев приступил к своей службе в качестве офицера для поручений при Военном Комиссаре Временного правительства Е. И. Раппе. Первые документы, датированные 23 и 24 июля, в которых упоминается Николай Гумилев, были приведены выше. В опубликованном Г. Струве «Послужном списке», оставленным Гумилевым в Лондоне, сказано256: «Оставлен в г. Париж, в распоряжении Представителя Временного Правительства Генерала Занкевича и находился в составе управления Военного Комиссара (приказ по русским войскам во Франции №30) — 12/25 июля 1917». Если приказ Занкевича о назначении Раппа комиссаром имел №29, то следующий подписанный Занкевичем приказ непосредственно касался Николая Гумилева. Вот его текст257: «Приказ по русским войскам во Франции №30 от 12/25 июля 1917 г. Париж. 5-го Гусарского Александрийского полка прапорщика Гумилева прикомандировываю в мое распоряжение. Представитель Временного Правительства Генерал-Майор Занкевич». Хотя бюрократическая переписка между различными инстанциями по поводу этого назначения продолжалась вплоть до октября, именно с этого момента началась официальная служба Николая Гумилева во Франции.

На следующий день канцелярия Занкевича распространила полученное из Петрограда распоряжение258: "Передано из канцелярии Генерала Занкевича 13/26 июля 1917 (вх 439). Из Петрограда. На №№230, 251, 299, 332. Военным Комиссаром при Русских войсках во Франции назначаю Раппа. Исп. Ком. Сов. Рабочих и Солдатских депутатов со своей стороны уполномочивает его же быть комиссаром Исполнительного комитета. […] "Далее в распоряжении повторяется положение Керенского о полномочиях армейского комиссара. В этот же день Рапп был отправлен по служебным делам на запад Франции, в атлантический порт Брест259: "Приказ по Тыловому Управлению №9 от 13/26 июля 1917. От Занкевича Раппу выданы проездные деньги за командировку 120 фр. Занкевич Раппу в Брест и обратно, суточных за 2 суток — 221 фр. 25с. ". Как выяснилось, командировка эта была связана с неблаговидной деятельностью Военного Агента графа А. А. Игнатьева, осуществлявшего закупки вооружения для русских войск. Накануне, 26 июля, Занкевич писал Игнатьеву, требуя командировать в Брест следственную комиссию260: «Из доклада командированной мной в гор. Брест комиссии выяснилось, что сложенные там военные грузы, которые по независящим от Русской Миссии причинам не могли до сих пор быть отправлены в Россию, частью пришли в негодность, благодаря отсутствию или недостаточности приспособлений, ограждающих их от влияния сырости и непогоды». К сожалению, довести это расследование, которое с неизбежностью привело бы к Игнатьеву, до конца так и не удалось в связи с событиями в России261.

В конце июля «лояльная» часть войск, после разделения двух бригад, была выведена из лагеря Ля Куртин и временно размещена в Фельтене. В протоколе Отрядного Комитета от 14/27 июля 1917 г. сказано262: «Вышедшие ранее части размещены в Фельтене. Переводятся под Бордо (в Курно263). Остальные — в Ля Куртин».


Переход 3-й «лояльной» бригады из Ля Куртин в Фельтен. Во временном лагере Фельтен. Мишка разрывает в клочья красное знамя.
Архив Андрея Корлякова из альбома РУССКИЙ ЭКСПЕДИЦИОННЫЙ КОРПУС ВО ФРАНЦИИ И В САЛОНИКАХ, 1916-1919 - авторы-составители Андрей Корляков и Жерар Горохов, ИМКА-ПРЕСС, Париж, 2003.

28 июля о назначении Гумилева сообщили в Салоники264: «Исх. 10108 от 15/28 июля 1917 г. Салоники. Генералу Артамонову. Прапорщик 5-го Гусарского Александрийского полка Гумилев, направляющийся в Салоники, оставлен Представителем Временного Правительства в его распоряжении. 10108 Пац-Помарнацкий». Этим же днем датирован запрос от Русского военного представителя военному министру Франции (документ на французском языке)265, в котором Занкевич просит предоставить открытый лист (пропуск) Комиссару Временного правительства при русских отрядах во Франции Евгению Раппу и его помощнику младшему лейтенанту Русской армии Николаю Гумилеву, так как необходимо срочно попасть в места расположения русских военных отрядов для выполнения специальных заданий. В прошении уточняется, что затрат для этого не требуется, что пропуска господами Раппом и Гумилевым будут возвращены и что к прошению прилагаются по две фотографии указанных лиц. Вскоре это прошение было удовлетворено, и Рапп с Гумилевым получили два пропуска («SAUF-CONDUIT»), совершенно одинаковых по форме. В пропуске Гумилева (документ на французском языке)266 сказано, что он выдан в Париже префектурой полиции военного правительства республики Франция. На бланке размером 15 х 20 см указывалось следующее. Пропуск предназначен для передвижения указанного в нем лица на велосипеде, на трамвае, на судах, по железной дороге. Указывались личные данные (заполнено от руки самим Гумилевым): фамилия — Гумилев (Mr. Gaimileff); имя — Николай (Nicolas); национальность — русский (russe); должность — лейтенант; местожительство — не заполнено; возраст — 31; волосы — короткие; борода — не носит; особые приметы — не указаны. Ниже этих записей проставлена личная подпись Гумилева. Далее сказано, что пропуск предназначен для перемещения по внутренним зонам страны и выдан 14 августа 1917-го года в Париже. Ниже место для печатей. На пропуске Гумилева проставлены два штемпеля: печать выдавшей пропуск префектуры полиции и печать одного из посещенных им мест, о которой будет сказано позже. Ниже указан срок действия пропуска — с 14 августа по 14 сентября 1917-го года. В самой нижней части бланка запись о том, что «любой предъявитель пропуска обязан предъявлять вид на жительство или паспорт, и тот и другой с фотографией». К сожалению, никаких документов Гумилева с его фотографией в российском архиве пока обнаружить не удалось. До сих пор не найдено ни одной достоверной фотографии, относящейся к пребыванию Гумилева за границей в 1917 — 1918 годах. Есть только несколько графических портретов, выполненных Гончаровой и Ларионовым.

Но пока пропуск не был выдан, по крайней мере, до 14 августа Гумилев должен был оставаться в Париже. Между тем, волнения в русских бригадах не прекращались. 30 июля Занкевичем был объявлен приказ267: «Приказ №34, 17/30 июля 1917 г. Париж. 15/28 июля мною получена телеграмма Керенского за №3172, где вопрос о возвращении войск наших, здесь находящихся, в Россию, решен категорически отрицательно. Наоборот, Временное Правительство предусматривает по стратегическим соображениям возможность отправки 1-й Особой дивизии на Салоникский фронт. Даю срок 48 часов с тем, чтобы солдаты лагеря Куртин одумались и сознательно изъявили полную покорность и подчинились приказам и распоряжениям Временного Правительства и его Военного Представителя. Требую, чтобы в знак изъявления этой покорности и полного подчинения солдаты в полном снаряжении выступили из лагеря Куртин на место бывшего бивака 2-й бригады при ст. Клераво. Данный мною срок кончается в 10 ч. утра в пятницу 21-го сего июля (ст. ст. , 3 августа н. ст. ). Все, кто останется, будут рассматриваться как бунтовщики и изменники Родины». Накануне, 29 июля из Петрограда была получена телеграмма268 о применении крайних мер, вплоть до расстрела, по отношению к изменникам Родины.

Из Петрограда регулярно поступали телеграммы о недопустимости задержки офицеров, направляемых на Салоникский фронт. 2 августа Занкевич вынужден опять телеграфировать в Петроград269: «Исх. 31. 20 июля/2 августа 1917 г. Анаксагор. Петроград (шифром). ОГЕНКВАР. 5-го Гусарского полка Прапорщика ГУМИЛЕВА, направляющегося во 2-ую дивизию в Салоники, оставляю в Париже моем распоряжении. 31 Занкевич».

Рапп, долго проживавший в Париже, помимо исполнения должности Военного комиссара, состоял в различных эмигрантских организациях. 3 августа Занкевич ассигновал ему 1000 франков для Парижского объединенного эмигрантского комитета270. Одновременно Рапп исполнял обязанности Уполномоченного чрезвычайной следственной комиссии по расследованию противозаконных действий высших должностных лиц. В его обязанности входила разборка архива бывшей заграничной агентуры царского правительства. В начале августа, на основании изучения документов и произведенного дознания, им был сделан вывод о виновности заведующего химическим отделом Особой артиллерийской комиссии поручика барона Штакельберга, состоявшего в распоряжении Военного агента во Франции А. А. Игнатьева, в провокаторстве271. На этой почве у него возник конфликт с Игнатьевым, которой 8 августа рапортовал в Петроград272: «Исх. 1433. 26 июля/8 августа 1917. Анаксагор Петроград (шифр). Начальнику Генерального Штаба. Уполномоченный чрезвычайной следственной комиссии Рапп отношением от сего числа предложил мне принять немедленные меры к отстранению от службы состоящего в моем распоряжении поручика барона Штакельберга, прикомандированному мною к Особой Артиллерийской Комиссии, как специалиста химика по взрывчатым веществам и газам. Штакельберг по сведениям Раппа состоял секретным сотрудником Петроградского Охранного Отделения и заграничной агентуры. Устранение Штакельберга от исполнения им служебных обязанностей и исполнение указания невозможно. Как в данном случае поступить мне. Отправку его в Россию через нейтральные государства признаю недопустимым, вследствие нахождения в руках Штакельберга секретнейших данных о снабжении нашей армии, привезенных им из нашего Химического комитета, и об армиях союзников, полученных им здесь. 1433. Игнатьев». 29 августа Рапп отстранил барона Штакельберга от должности273. Барон пожаловался Игнатьеву, и тот никак не отреагировал на требование Раппа, поэтому несколько месяцев спустя Рапп был вынужден еще раз поднять этот вопрос, известив об этом Игнатьева274: «Секретно. Г. Военному агенту. При этом препровождаю для Вашего сведения копию сношения моего российскому послу в Париже за №175. Ев. Рапп». Далее следовало само сношение275: «Париж 31 декабря 1917 г. №175. 18(31) декабря 1917 г. Секретно. Господину Российскому Послу в Париже. Сего числа в Артиллерийскую комиссию <… > явился бывший офицер ее поручик барон Штакельберг, официально изобличенный в принадлежности к секретным сотрудникам заграничного охранного отделения276, и нанес оскорбление действием штабс-капитану Глазову при исполнении им своих служебных обязанностей. Г-н Штакельберг по раскрытии его роли был исключен из списков чинов Артиллерийской комиссии и, к сожалению, прикомандирован к управлению Военного агента, откуда, как оказывается, продолжает исправно получать содержание277. Между тем такое лицо должно быть давно откомандировано в Россию для исключения его со службы, как явно недостойное носить военный мундир. Ввиду особо возбужденного состояния военнослужащих и постоянной на этой почве опасности эксцессов, предотвращение которых составляет мою, как комиссара, прямую обязанность, прошу Вас принять неотлагательно меры к удалению из пределов Франции указанного выше лица. Копия настоящего сношения препровождается для сведения Г-ну Военному агенту». Несмотря на настойчивые требования Раппа, Штакельберг так и не был удален из Франции и продолжал получать деньги от А. А. Игнатьева. При этом Игнатьев сообщал в Петроград, что он не имеет в своем распоряжении решительно никаких средств для отправки Штакельберга в Россию278.

Может возникнуть вопрос: какое все это имеет отношение к нашему главному герою? Ведь не ставилась задача — изложить всю историю русских военных служб во Франции. Эти бумаги, возможно, не привлекли бы внимания автора, если бы на каждом из документов, исходящих от Раппа и написанных на бланке Военного комиссара, не стоял автограф Гумилева, типа: «подлинник подписал военный комиссар Е. Рапп. Верно: прапорщик Гумилев». То есть все документы, включая секретные, проходили через его руки. Гумилев был посвящен во все дела Раппа, в том числе и по разоблачению бывших провокаторов. Но хронологически мы забежали вперед, приведенное выше сношение Раппа было направлено в последний день 1917-го года, и направлено уже не в Россию, а российскому послу в Париже, так как пришедших к власти большевиков все это уже не волновало. Просто хотелось сразу обозначить то необычное служебное положение, которое с середины лета занял Гумилев, и продолжал занимать его до конца года. Однако вернемся в август 1917-го года.

Как следует из приведенного ниже, написанного Гумилевым отчета о событиях в Ля Куртин, 4 августа Рапп выехал в Ля Куртин в сопровождении проезжавших через Париж делегатов Исполнительного комитета. Вскоре к нему присоединился Гумилев. 8 августа из Отрядного комитета русских войск во Франции пришло отношение для делопроизводителя 1-го маршевого батальона, откуда был направлен Раппу упоминавшийся выше писарь Евграфов279: «26 июля (8 августа) 1917 г. №214. Делопроизводителю 1-го маршевого батальона. Прошу сегодня же прислать в Отрядный комитет аттестат на все виды довольствия и причитающиеся деньги мл. унтер-офицеру Александру Евграфову, каковые будут переданы ему через офицера особых поручений при военном Комиссаре Раппе поручика280 Гумилева. Подп<исал> за Председателя <подпись неразборчива>. Секретарь <подпись неразборчива>». Вначале этот документ вызвал некоторое недоумение, ведь Отрядный комитет и 1-й маршевый батальон располагались не в Париже, а в районе лагеря Ля Куртин. Как могли быть переданы запрошенные бумаги через Гумилева? Ответ на этот вопрос дал следующий документ281: "Приказ по Тыловому Управлению №15 от 27 июля/9 августа 1917 г. Париж. По части интендантской. […] §8. Расход (далее следует воспроизведенная ниже таблица).

Откуда Франк. Сант. Какое назначение Куда занести

Позаимст. из переход. сумм по док. 288 500 - Прапорщику Гумилеву Документ погас. по получении

Из сумм Г. У. Г. Ш. проездные деньги в Фельтен и обратно всего стоим 4 билетов 2 класса 127 60 Ему же Выдать под расписку

Из сумм, предостав. в распор. Ген. Занкевича, расходы по заказу на газету и разъезды согласно счета 291 50 Ему же То же

На обороте этого же листа сказано: «Раппу (от Занкевича). Суточные за 6 дней командировки — 360 франков». Из этого документа следует, что Гумилев, вслед за Раппом, также должен был отправиться в лагерь Фельтен уже в первой половине августа. В Фельтен была выведена «лояльная» 3-я Особая бригада, и лагерь этот располагался в 25 км к северу от лагеря Ля Куртин. Поездка, скорее всего, была связана с предстоящим перемещением войск, размещенных на временной, необорудованной стоянке в Фельтене, в лагерь Курно, расположенный рядом с Бордо. Для ориентировки укажем расстояния между теми пунктами, куда перемещались войска, и куда приходилось ездить из Парижа командированным лицам. От Парижа до лагеря Ля Куртин можно добраться через Лимож, до которого по железной дороге около 400 км. От Лиможа до лагеря Ля Куртин на автомобиле около 100 км. От лагеря Фельтен, расположенного в 25 км от Ля Куртин, до лагеря Курно, располагавшегося на юго-западной окраине Бордо, — около 350 км. Напрямую от Парижа до Бордо и Курно по железной дороге — около 600 км. То есть, до любой точки можно было добраться либо за ночь (поездом), либо в течение дня.

По документам Отрядного Комитета следует, что 10-го августа отряд находился еще в Фельтене282. А уже 15 августа началось его перемещение в Курно283. Судя по описанному выше пропуску, разрешающему поездки Гумилеву по внутренним районам Франции, Гумилев мог выехать в Фельтен не ранее 14-го августа, когда пропуск был им получен, что следует из его датированной подписи, и начал действовать. До этого он должен был оставаться в Париже, что подтверждается несколькими документами и заметкой в газете, о которой будет сказано ниже. 28 июля/10 августа в Париже было подписано Соглашение между Представителем Временного Правительства и Правительством Французской Республики, касающееся исполнения воинской повинности гражданами Союзных держав, находящихся на территории союзника. В архиве сохранилась выполненная Гумилевым черновая запись сообщения о подписании этого соглашения, отредактированная им, видимо, совместно с Раппом. Как я предполагаю, эта запись представляла собой перевод текста соглашения для ознакомления с ним русских военнослужащих и граждан во Франции и для отправки его в Россию. Вот текст этого соглашения, написанный рукой Гумилева, с внесенными в него исправлениями284:

«Соглашение (вначале текст, зачеркнутый красным карандашом: „Доливо-Добровольский г. Севастопуло. Петроград. 13 июля 1917 г. №3460. Сообщаем текст“; все дальнейшие исправления сделаны чернилами) заключенное 28 июля/10 августа 1917 г. между Русским Временным Правительством и Правительством Французской Республики. Подписавшиеся законно уполномоченные их Правительствами постановили следующее:

1. Русское Временное Правительство и Правительство Французской Республики приостанавливают (написано над зачеркнутым — „изменяют“) с общего согласия на время текущей войны действие ст<атьи> (написано над зачеркнутым — „параграф“) 4-й русско-французского договора от 20 марта/2 апреля 1874 г. и обязуются каждый со своей стороны зачислять в Русскую и Французскую армии тех французов и русских, которые проживают (написано над зачеркнутым — „находясь“) в России и являются военнообязанными по законам своей страны.

2. Договаривающееся (написано над зачеркнутым — „Каждое“) Правительство обязуется считать своих подданных, которые в силу этого будут взяты в войска, исполнившими их долг по отношению к воинской повинности соответственно продолжительности (написано над зачеркнутым — „в зависимости от времени“) пребывания их на („на“ вписано над строкой) службе в союзной Армии в течение настоящей войны.

3. Военные обязанности русских, проживающих (написано над зачеркнутым — „находящихся“) во Франции, и французов, проживающих (написано над зачеркнутым — „находящихся“) в России, будут взаимно сообщены Правительству Французской Республики и Русскому Временному Правительству Российским посольством в Париже и Французским посольством в Петрограде при содействии (написано над зачеркнутым — „с помощью“) консулов для сношений с военными властями (далее зачеркнуто — „соответственно“).

4. Освобождаются (написано над зачеркнутым — „Будут освобождены“) от обязательного (вписано над строкой) призыва, предусмотренного этим соглашением, лица, представившие документы, удостоверяющие их освобождение от воинской повинности, выданные дипломатическими и консульскими учреждениями их стран (далее зачеркнуто — „передает министру юстиции текст этого соглашения для опубликования Правительствующим Сенатом“)».

Так что Гумилеву во время его работы с Раппом приходилось вникать в самые разнообразные вопросы, разбираться в подготовляемых межгосударственных соглашениях, готовить предварительные тексты издаваемых Раппом приказов. Скорее всего, бумага эта была составлена еще до отъезда в Фельтен.

11 августа из Отрядного Комитета Раппом было получено следующее письмо285: «Письмо Раппу от 28. 7/11. 8 1917 г. №313. Секретно. Представителю Временного Правительства и Русских войск во Франции. Комиссару Раппу. Отрядный Комитет в заседании своем, состоявшемся 22 июля/4 сего августа, постановил: запросить Военного Комиссара Г-на РАППА о нижеследующем: 1) Известно ли Г-ну Комиссару, что во Франции находится значительное число военнослужащих, проникнутых контрреволюционными взглядами и уклоняющихся от фактического служения Родине. 2) Известно ли ему, что эти военные группируются вокруг Военного Агента в Париже, полковника Графа Игнатьева. 3) В случае, если изложенное известно Военному Комиссару, то какие меры приняты им против деятельности полковника Графа Игнатьева и уклоняющихся от службы военнослужащих. 4) На основе упомянутого постановления прошу Вас, Г-н Комиссар, не отказать ответить Отрядному Комитету на вышеуказанные вопросы. Председатель Джинория». К сожалению, разобраться с Игнатьевым так и не удалось. Видимо, у него были слишком сильные покровители. Дознание по делу Игнатьева проходило в Петрограде и началось в весьма символичный для русской истории день — 25 октября 1917 года. По мнению Лисовского, «в Русской миссии во Франции… несомненно, есть люди, для которых большевистский переворот был сущим подарком. Наоборот — не явись большевики, не все служащие в Русской миссии чувствовали бы себя хорошо вплоть до настоящего времени и, вероятно, сели бы на скамью подсудимых и были бы достойно наказаны»286. Поскольку более поздние документы в деле Игнатьева отсутствуют, можно предположить, что в тот же день расследование было прекращено. По той же причине не состоялась и сенаторская ревизия в брестском порту.

Но с Игнатьевым и его делами самому Гумилеву вряд ли приходилось иметь дело, часто с ним видеться, по крайней мере, в мемуарах генерала расстрелянный большевиками поэт ни разу не упоминается. У Гумилева и без этого хватало забот. Как было сказано выше, Рапп, еще до своего назначения, докладывал 10 июня Керенскому, что необходимо «основать солдатскую газету». Первый номер такой газеты, «Русский солдат-гражданин во Франции», на 8-ми страницах, вышел в тот же день, когда Гумилева назначили офицером для поручений при Раппе — 12/25 июля. Газета являлась центральным органом «Отрядного комитета русских войск во Франции»287. Редактором ее избрали унтер-офицера В. Драбовича. Газета должна была быть «строго-беспартийной, строго-демократической». В начале 1918 года выпуск газеты едва не прекратился, так как было нарушено ее финансирование из России. Но, видимо, нашелся какой-то «спонсор», или французские власти решили ее поддержать, как и брошенных на произвол судьбы русских солдат, и она просуществовала до апреля 1920-го года. Всего вышло 465 номеров газеты. После, с мая 1920 г. для русских солдат издавалась газета «Луч». В августе в газете впервые появилось имя Гумилева288. В короткой заметке сообщалось: «В воскресенье 12 августа в „Доме русского солдата“ состоялось литературное утро, организованное комитетом общества „Оборона“. […] Никандр Алексеев прочитал свои последние стихи. В программе стояли имена еще двух поэтов Н. Минского и Н. Гумилева, находящихся в настоящее время в Париже. Но, к сожалению, г. Минский в этот день был на фронте, а г. Гумилев присутствовал, но неожиданно был вызван по спешному делу, о чем публика сожалела. Будем надеяться, что в другое какое-нибудь ближайшее воскресенье программа будет подобрана удачнее, и что наши поэты не откажут в своем участии. В общем, литературное утро прошло удовлетворительно. В сто раз приятнее и полезнее, чем сидеть в кафе или ресторане и по-парижски прожигать свою жизнь». Упомянутый в заметке «Дом русского солдата» располагался по адресу: улица Фобур Сен-Дени, 137 (137, rue du Faubourg St. -Denis), недалеко от Монмартра. Газета приглашала туда солдат289: «Там они найдут все нужные справки, найдут русские газеты, а также чай и холодные закуски. Там же иногда устраиваются собеседования на злободневные темы». В этих «собеседованиях» приходилось участвовать и Раппу с Гумилевым. 25 августа Рапп поручил ему ознакомиться с хозяйственно-административной частью ведения дел газеты и доложить ему о результатах. Скорее всего, с этим распоряжением Раппа связано последующее донесение Занкевича Игнатьеву от 29 августа290: «16/29 августа 1917. От Занкевича — Военному Агенту. Ведение газеты „Солдат-Гражданин“ поручено Генералом Занкевичем Военному Комиссару Раппу, который, как видно по его резолюции, на назначение газеты препятствий не встречает». Одновременно 27 августа Занкевич перечислил Раппу деньги291: «14/27 августа 1917. Начальник Тылового управления. Занкевич перечислил Раппу 5000 франков из экстраординарных сумм на расходы по его управлению». Возможно, часть этой суммы предназначалась для поддержки газеты. Хотя официально ведение газеты было поручено Занкевичем Раппу, вряд ли последний рапортовал бы Занкевичу, что он «на назначение газеты препятствий не встречает», если бы при нем не служил офицером для поручений — Николай Гумилев, за 10 лет до этого выпустивший в том же Париже свой первый журнал — «Сириус». Гумилев в этой сфере обладал немалым опытом, о чем Рапп не мог не знать. В редакционно-издательских данных газеты не значатся имена ни Раппа, ни Гумилева, но Военный комиссар и не имел права вмешиваться в работу редакции. Но, надо думать, что если и возникали у Раппа какие-либо вопросы по ведению газеты, решать их он всякий раз поручал Гумилеву.

Возможно, несостоявшееся выступление Гумилева на «литературном утре» было связано с необходимостью срочно отправляться в командировку. 14 августа началась перевозка 3-й бригады из Фельтена в Курно, с промежуточной остановкой в деревне Ля-Тэст292. В этот же день из Петрограда от Керенского пришла телеграмма293: «Телеграмма Керенского №4817 от 1 августа (ст. ст. ). О прекращении доставки довольствия и выдачи продовольствия в лагерь Ля Куртин». Можно утверждать, что как раз в период с 14 по 20 августа Рапп с Гумилевым побывали в лагере Фельтен. Еще одно доказательство этого — обнаруженное в недавно переданном в Россию архиве Ларионова и Гончаровой, хранящемся в ГТГ, «Командировочное удостоверение», относящееся, скорее всего, к этой поездке (документ на французском языке)294: «Тыловое Управление русских войск во Франции. Париж, Авеню Элизэ Реклю, 14 (4, Avenue Elisée Reclus). КОМАНДИРОВОЧНОЕ УДОСТОВЕРЕНИЕ лейтенанта русской армии Николая ГУМИЛЕВА, направляемого в этот день в официальную командировку в Фельтен, с возвращением из командировки по ее завершении. Пац-Помарнацкий». Удостоверение скреплено гербовой печатью с двуглавым орлом Русской Военной миссии во Франции — «ATTACHE MILITAIRE DE RUSSIE EN France». Очень вероятно, что Гумилев с Раппом сопровождали бригаду при ее переезде в Курно. Хотя документы об этом отсутствуют, однако имеются косвенные свидетельства, подтверждающие это. В приведенной выше ведомости расходов Гумилева на поездку в Фельтен указываются «расходы по заказу на газету и разъезды». Сохранилось составленное Гумилевым около 20-го августа отношение, возможно, проливающее свет на то, какие «газетные материалы» были через него переданы. Документ написан на уже появившемся у него личном бланке офицера для поручений при Военном комиссаре295: «Париж. Август 1917 г. №29. Председателю отрядного комитета русских войск во Франции Джинория. По приказанию Военного комиссара Временного правительства при сем прилагаю 142 экз. книжек „Социалистическая партия и цели войны“, 142 экз. „Эльзас-Лотарингия“ и 30 экз. „Французская революция и Русская революция“ для раздачи солдатам отряда во Франции. Приложение: упомянутое. Прапорщик Гумилев (подпись)». На бланке проставлена печать Отрядного комитета — «20 августа 1917 г. вх. №165», и пометы — «ответить о получении, к делу. Секретарь (подпись неразборчива)», и «Ответ передан офицеру для поручений при Военном комиссаре Раппе 20 августа 1917 г. за №282». Хотя возможно, что до 20-го августа Отрядный комитет еще не покинул лагерь Фельтен, но более вероятно, что передача актуальной литературы произошла уже на новом месте, в лагере Курно. По крайней мере, на протоколе заседания Отрядного Комитета296 от 4/17 августа проставлено место его проведения — лагерь Курно. То есть, по крайней мере, до 20-х чисел августа Гумилев в Париж отсутствовал, и ненадолго появился в Париже ближе к концу месяца. Вскоре ему предстояло надолго отправиться в лагерь Ля Куртин, и по более серьезному делу.

14 августа Военный Агент Игнатьев направил в Петроград любопытный документ, позволяющий расширить круг тех лиц, с кем мог общаться Гумилев в Париже. В Париже еще весной было создано Бюро печати, объединявшее живших там литераторов или просто тех, кто владел пером и хорошо знал русский и французский языки. Игнатьев сообщил в Петроград его состав297: «Исх. 1492 от 1/14 августа 1917. Анаксагор. Петроград (шифр). Военно-Осведомительное Бюро печати действует пока в следующем составе: Нач. Бюро Капитан Семенов, Помощник Начальника Ротмистр Ивченко, секретарь Бюро, находящийся в научной командировке от Министерства Народного Просвещения магистрант Михайлов, Заведующие Отделами и Помощники их: полный эмигрант журналист Ромов (РОФМАН), задержанный в Париже Генералом Занкевичем и с его разрешения работающий в Бюро, штабс-капитан Тыртов и граф Василий Адлерберг и подпоручик Тимрот. Прошу о зачислении Тыртова, Адлерберга и Тимрота по Главному Управлению Штаба, с откомандированием в мое распоряжение. Все эти лица в совершенстве владеют иностранными языками. Семенов, Ивченко, Михайлов, Ромов — публицисты и работали в Парижской прессе. При Бюро состоит Комитет из трех представителей русских парижских корреспондентов в составе председателя Синдиката Русской печати в Париже Павловского, корреспондента „Биржевых Ведомостей“ писателя Минского и корреспондента „Русского Слова“ Вернера. Осведомителем Отдела Французского Военного Министерства назначен для связи в Бюро лейтенант Лалуа. Прошу о командировании в мое распоряжение для занятий в Бюро Поручика Мателя, работающего в отделе печати при ОГЕНКВАРЕ. Париж. Вторник. 1492 Игнатьев».

По крайней мере, два имени представляют интерес. Во-первых, это поэт, драматург, философ, публицист и переводчик Н. М. Минский298 (1856 — 1937, Париж). Знакомы они были еще с Петербурга, и Н. Минский в своей рецензии-некрологе вспоминал о встречах с поэтом в Париже в 1917 году. Предваряя эти воспоминания, он дал, как мне кажется, очень точную характеристику основных особенностей творчества поэта299: «Основной чертой творчества Гумилева всегда была правдивость. В 1914 году, когда я с ним познакомился в Петербурге300, он, объясняя мне мотивы акмеизма, между прочим сказал: „Я боюсь всякой мистики, боюсь устремлений к иным мирам, потому что не хочу выдавать читателю векселя, по которым расплачиваться буду не я, а какая-то неведомая сила“. В этих словах разгадка всего творчества Гумилева. Он выдавал только векселя, по которым сам мог расплатиться. Он подносил читателю только конкретное, подлинное, лично пережитое. Отсюда жизненность его вдохновений, отсутствие в них всякой книжности. Отсюда же активное отношение его к жизни. В стихи у него выливается только избыток переживаний. Он сперва жил, а потом писал. А жить значило для него — мужественно преодолевать опасности, — в путешествиях, на охоте. Чувствительность, слезливость, жалостливость была чужда его душе. Войне он обрадовался чрезвычайно, как исходу для обуревавших его сил, и два Георгия, украшавших его „нетронутую пулей грудь“, были им заслужены не в канцеляриях, а в „тяжкой работе Арея“. После войны я встречался с ним в Париже. Прежняя его словоохотливость заменилась молчаливым раздумьем и в мудрых, наивных глазах его застыло выражение скрытой решимости. В общей беседе он мало участвовал, и оживлялся только тогда, когда речь заходила о его персидских миниатюрах. Я часто заставал его углубленным в чтение. Оказалось, что он читал Майн-Рида. […] Боль, которую мы испытали, узнав о смерти поэта, усиливается от сознания, что он погиб в расцвете таланта, с запасом новых звуков и неизжитых настроений. Четвертой душе Гумилева судьба, быть может, предназначала воссиять огненным столбом в русской поэзии. Но этой судьбе не суждено было сбыться. Русская поэзия надолго облеклась в безутешный траур». Конечно, встречались они в Париже не после войны, а во время войны, в 1917-м году. Заметьте, как Минский, так и Ларионов упоминают о его главном парижском увлечении — персидских миниатюрах.

Хочется обратить внимание еще на одно имя — помощник Начальника Бюро печати, Ротмистр Ивченко (писатель Светлов). С Валерианом Яковлевичем Светловым301 (1859, Петербург — 1935, Париж), хотя никаких документальных подтверждений этого нет, Гумилев в Париже встречался. Светлов (это его псевдоним, настоящая фамилия — Ивченко), прозаик, начал публиковаться еще в 1887 году, работал в разных жанрах, однако с середины 1890-х годов его главным увлечением стал балет. Он выступал как балетный критик, и его известность особенно возросла, когда после сближения с С. П. Дягилевым он стал «присяжным критиком Русского балета»302 и его летописцем. С 1909 года он входил в неофициальный «комитет» по организации дягилевских «Русских сезонов», участвовал в ведении дел Русского балета в 1910-е года. С 1916 года женат третьим браком на балерине В. А. Трефиловой, которая танцевала в дягилевской труппе. В годы Первой мировой войны неоднократно выезжал на фронт в качестве военного корреспондента, затем вернулся на военную службу, с февраля 1915 г. по октябрь 1916 г. воевал в составе Ингушского полка «Дикой дивизии», был контужен, после чего вернулся в Париж и стал помощником начальника Бюро печати. Первый раз его имя в военных документах встретилось весной 1917 года. Занкевич, еще до отъезда из Петрограда в Париж запрашивал русские службы во Франции303: «Вх. 243, 7/20 апреля 1917 г. Из Петрограда (шифром). Штабс-капитан Доманский, обладающий по его словам 12-летним литературным опытом и сотрудничающий в Temps a Matin, ходатайствует о командировании его для работы при издаваемой во Франции нашей военной газете. Телеграфируйте, есть ли надобность в этом офицере. 71374. Занкевич». Последовал незамедлительный ответ Игнатьева304: «Исх. 263. 26 апр. /9 мая 1917 г. Анаксагор. Петроград. 71374. В виду приезда ротмистра Ивченко, обладающего большим литературным опытом, в командировании штабс-капитана Доманского для работы в военной газете, <потребности> не встречается. В редакции Temps a Matin заявляют, что Доманский им неизвестен. 263. Игнатьев». Вспомнив о том, что Ларионов и Гончарова постоянно водили Гумилева в театр Шатле на балеты Дягилева, и о том, что они собирались совместно ставить два балета по либретто Гумилева, можно утверждать с почти полной уверенностью, что Гумилев в Париже не раз пересекался со Светловым, как по делам службы, так и на «балетной» почве. Ведь слишком узок был круг русских людей в Париже, тем более тех, с кем можно было общаться не только по военным делам. В Бюро печати входил еще один старый литератор («председатель Синдиката Русской печати в Париже») Иван Яковлевич Павловский (1852, Таганрог — 1924, Париж)305, но вряд ли они могли друг с другом сойтись.

Насколько часто сталкивался Гумилев с членами «Бюро печати» — сказать трудно. Но, безусловно, в течение полугода он ежедневно общался со своим начальником — Евгением Ивановичем Раппом. Поэтому настало время поподробнее рассказать о Раппе и о том, какие могли быть взаимоотношения между ним и Гумилевым, что могло их объединять, или, наоборот, отталкивать друг от друга. Ведь до сих пор все комментарии о Раппе сводились к фразе — «Евгений Иванович Рапп был адвокатом по профессии, старым деятелем революционного движения, принадлежал к эсеровской партии»306. Нигде не сообщались даже даты его жизни. К сожалению, никаких взаимных отзывов друг о друге ни у Гумилева, ни у Раппа обнаружить не удалось. Но косвенно, по документам, можно судить, что их совместная работа устраивала обоих. При разборке архивных документов пришлось убедиться, что внутренняя обстановка в среде Русской миссии в Париже особой гармонией не отличалась, особенно — когда в России «грянул гром». Сохранилось множество жалоб офицеров друг на друга, кляуз, прямых доносов. Выше цитировались некоторые документы такого рода. Особенно «бурная жизнь» проистекала вокруг Военного Агента Игнатьева. Да и между другими ведомствами часто возникали различные прения. Но мною не было обнаружено ни одного документа, в которых нелицеприятно отзывались бы друг о друге те, кто в данном случае представляют для нас наибольший интерес, а именно — Занкевич, Рапп и Гумилев. Естественно, отзывов со стороны подчиненного им Гумилева о Раппе и Занкевиче быть и не могло — субординация не позволяла. Наоборот, характеристик, которые своему подчиненному давали оба начальника, в документах обнаружилось не мало. Все они будут впоследствии приведены.

Пока удалось выяснить не так много, но то, что стало известно о Раппе, позволяет утверждать, что между ними должно было возникнуть взаимопонимание, и несмотря на несхожесть их биографий и большую разницу в возрасте, оказалось, что у них было много общих знакомых, в том числе из литературного мира. Прямой поиск в интернете, как на отечественных, так и иностранных (французских) сайтах поначалу ничего не дал. Результатами поисков были ссылки на уже упоминавшиеся публикации, в основном, связанные со службой Гумилева во Франции. На французских сайтах не удалось обнаружить ни одной ссылки на работавшего в Париже Военного комиссара Е. Раппа (по-французски его имя и должность обозначались, в визитной карточке: Eugene Rapp — Délégué du Ministre de la guerre russe). Вместе с тем поиск давал множество ссылок на фамилию «Rapp», что позволяло предположить существование его потомков, или, по крайней мере, однофамильцев, проживающих во Франции. Как оказалось, предположение было не лишено основания. Первую ниточку удалось обнаружить там, где ее было сложно предугадать. В недавно опубликованном (ранее не публиковавшемся) дневнике Зинаиды Гиппиус за 1908 год обнаружилась следующая запись307: «5/18 января 1908. Был „Бердяев со своими Юдифовнами“. Похороны Щукина, Мережковский вернулся с Раппом — Евг. Иван. , ум. 1946, эсер, адвокат, комиссар военного министра при Керенском во Франции, женат на сестре Лидии Юдифовны Евгении». В том же дневнике есть еще несколько его упоминаний: «21 февраля/4 марта 1908. Бердяев с Юдифовнами и Раппом слетел с автомобиля. Но счастливо еще». «24 февраля/8 марта 1908. Вечером к Сталю все… Рапп возмущался Бердяевым». Дальнейшему поиску помогла недавно вышедшая книга: Л. Ю. Бердяева. Профессия: жена философа. Библиотека мемуаров. М. , Молодая Гвардия, 2002. Ниже кратко привожу почерпнутые из нее сведения.

Лидия Юдифовна Трушева (1871 — 1945) родилась 20 августа 1871 года в Харькове. В делах Департамента полиции значится: «русская, вероисповедания православного». Она была чрезвычайно дружна и почти всю жизнь прожила вместе со своей младшей сестрой Евгенией (1874 — 1961). Об их брате Александре известно немногое. Отец — Юдиф Степанович Трушев — нотариус Харьковского окружного суда, потомственный почетный гражданин, человек весьма состоятельный. Евгения вспоминала: «В детстве мы жили в богатой обстановке. Зимой в городе. У нас был собственный дом, весной и летом в деревне. У нас была вначале немка бона, затем француженка. Моя мать не принимала никакого участия в нашем воспитании». В 1881-1889 годах Лидия обучалась в пансионе при частной женской гимназии Н. Я. Григорцевич, чуть позже, в 1884 году туда же поступила и Евгения, но курса не окончила по болезни, выйдя из пансиона вместе с Лидией в 1889 году. Сестры, находившиеся под сильным влиянием народнических идей, искали путей, чтобы стать полезными обездоленным и страждущим людям. Своим советчиком Лидия избрала Л. Н. Толстого, которого знала только по его творчеству. 21 сентября 1890 года она написала писателю письмо и получила ответ. Вслед за сестрой к Толстому обратилась и Евгения, но письмо это не показалось, по-видимому, писателю столь важным, как письмо Лидии, и он оставил его без ответа.

В девяностые годы сестры вышли замуж за потомственных дворян братьев Рапп. Мужем Лидии стал Виктор Иванович (род. 1870), чиновник Харьковской контрольной палаты, совладелец издательства книг для народа («Книгоиздательство В. И. Рапп и В. И. Потапов»); мужем Евгении стал Евгений Иванович (род. 1868), выпускник Харьковского университета, присяжный поверенный, имевший довольно обширную адвокатскую практику. Они вчетвером стали частицей той антиправительственной волны, которая захлестнула Россию на рубеже XIX-XX веков. Сестры Трушевы-Рапп, предпринимая попытки в области народного просвещения (устройство библиотек, школ), встречали, по словам Евгении, на каждом шагу препятствия, поэтому они поняли, что «русский народ будет жить в цепях невежества долгие и долгие годы», и почувствовали без постороннего влияния, что единственный выход из этой ситуации — революция. В середине тридцатых годов, вспоминая свое прошлое, Лидия Юдифовна и ее знакомые (в частности К. В. Мочульский) чрезвычайно сожалели, что не писали воспоминаний.

Лидия и Евгения по приглашению Е. М. Трутовской, преподавательницы в мужской воскресной школе, участвовали в деятельности Харьковского социал-демократического рабочего союза ремесленников. В октябре-ноябре 1899 года они проводили занятия в кружке ювелиров, бывали на собраниях Союза, где обсуждали вопросы народного просвещения. 6 января 1900 года они были арестованы и до 26 января содержались в одиночных помещениях Харьковской тюрьмы. Следствием было установлено, что они не знали о преступной деятельности сообщества и якобы занимались с рабочими чтением легальной литературы. Поэтому стараниями матери и знакомых их семьи они были освобождены под залог в 2000 рублей за каждую. […] Расстроенное здоровье, разлука с товарищами на некоторое время охладили их революционную активность. Евгения с мужем Е. И. Раппом, также сидевшим в 1900 году в тюрьме по политическому делу, летом ездила на Парижскую выставку. А в 1901 году сестры жили в Париже вместе, учились в Школе общественных наук, брали уроки живописи и скульптуры. Видимо, было закономерным появление у Лидии идеи скульптуры: «глаза — к небу, руки — к земле, к людям с их скорбью и мукой» (об этом она писала в своем дневнике). Этот никогда не реализованный скульптурный замысел она, тем не менее, воплощала всею своею духовною жизнью.

Вернувшись в Россию, Лидия и Евгения вновь примкнули к революционной деятельности. В 1902 году они привлекли внимание Харьковского охранного отделения тем, что занимались революционной пропагандой среди крестьян Валковского уезда, где находилась их дача Бабаки. В 1903 году Лидия вместе с сестрой и их мужья включились в деятельность Харьковского комитета РСДРП. Точнее, членом комитета, по всей вероятности, был Евгений Иванович Рапп, а все остальные домочадцы ему помогали. В Бабаках несколько дней хранилась корзина со шрифтом для подпольной типографии. Е. И. Рапп был автором статьи «Военный суд над Ростовскими демонстрантами в Таганроге» для «Летучего листка №1 Харьковского комитета РСДРП». Это стало известно полиции. Харьковская подпольная типография РСДРП была разгромлена. В ночь на 11 сентября в Бабаках были арестованы Лидия, Евгения, Виктор Рапп и их друзья — врач Е. Я. Левин и бывший студент Московского университета В. Исакович. Причем, узнав о прибытии полиции для обыска и ареста, Лидия выбежала в сад и попыталась уничтожить хранившиеся в доме прокламации. Евгений Рапп был также арестован.

Второе тюремное заключение сестер Трушевых-Рапп оказалось более продолжительным. В ноябре они приняли участие в голодовке за увеличение 10-минутной прогулки и за снятие щитов с политических заключенных. Революционная деятельность, тюремное заключение, участие в голодовке — ничто не могло лишить сестер Трушевых-Рапп присущих им женственности, изящества и кокетства. Жена В. Исаковича — Надежда Киприановна — писала графине Л. П. Гендриковой (проживавшей в Москве приятельнице Лидии и Евгении, которая в 1893 году участвовала вместе с ними в делах Союза ремесленников): «Никогда стены тюрьмы не видели столь блестящих и изящных арестантов. Дамы сделали массу заказов, как то: кофточки, шелковые юбки и т. д. Я отвезла им цветов». В другом письме на имя Гендриковой читаем: «В общем невесело. Особенно как представлю себе несчастных Лилю и Женю, в их клетках с грустными глазами. <… > Прошу прислать ту беллетристику из библиотеки, которую он предложил для наших. Кажется, Чехов, Вересаев и Короленко. Теперь это все нужно. Отослала 100 книг и в запасе есть 10, но все серьезные, а арестанты просят только беллетристики, а ее-то и нет. Так грустно, когда нечего послать». Ирина Васильевна заботилась об освобождении дочерей: «Я продолжаю хлопотать, но, конечно, ничего не выходит. Все знакомые возмущаются поступками жандармерии и прокуратуры, но что из этого толку. Мне теперь страшно тяжело, но все же не так, как другим. Я прекрасно понимаю, что мне теперь больше, чем когда бы то ни было, следует беречь себя, конечно, не для себя, а для них, иначе им придется плохо». Лидию, Евгению и Виктора Рапп освободили под залог в 1000 рублей за каждого, избрав мерой пресечения выдворение их из Харькова в любой город Российской империи по их выбору. Местом изгнанничества был выбран Киев, куда они все и прибыли под секретным надзором полиции в начале января 1904 года. Освобождение это было настолько подозрительным, что харьковский губернатор отправил в Департамент полиции 18 февраля 1904 года жалобу на действия прокурора Харьковской судебной палаты С. С. Хрулева, который в погоне за «популярностью» оказывал покровительство лицам, привлеченным к дознанию по политическим делам, и содействовал освобождению семьи Рапп, игравшей «видную роль» в местной противоправительственной пропаганде.

В Киеве пути Лидии и Виктора Рапп разошлись: Виктор, видимо, после жалобы харьковского губернатора, был вновь арестован и заключен в Киевскую тюрьму, а Лидии судьба уготовила встречу с Николаем Бердяевым, начинающим философом, недавно вернувшимся из трехлетней ссылки в Вологду за содействие Киевскому союзу борьбы за освобождение рабочего класса. Евгения вспоминала об обстоятельствах этой встречи: "Нас познакомил С. Н. Булгаков. Однажды, когда мы были у него, он сказал: "Непременно познакомлю вас с молодым философом Бердяевым. У него такие же литературные вкусы, как и у вас — Белый, Блок, живопись не передвижников, как я, а «avant-garde» во всех областях… « На банкете в день освобождения крестьян 19 Февраля, […] где речи говорили Булгаков, Шестов, Н<иколай> А<лександрович> и т. д. , Булгаков нас познакомил с Н<иколаем> Александровичем> <Бердяевым>, который сделался нашим постоянным гостем».

Для Бердяева в жизни произошел огромный перелом, о котором он писал Лидии Юдифовне летом 1904 года: «У меня все время чувство человека, стоящего выше жизни, в этом есть что-то печальное и радостное. Раньше я так был одинок, а теперь с тобой, мое солнце, я буду с тобой, куда бы я ни ушел. Если меня все отвергнут, а это может со мной произойти при крайности моих стремлений и радикальности всех идей, к которым я прихожу, то ты-то не отвергнешь и поймешь, и больше мне ничего не нужно». Осенью он собрался переезжать в Петербург для того, чтобы заняться редактированием журнала «Новый путь», и предложил Лидии Юдифовне переехать вместе с ним. Скорее всего, Лидия Юдифовна сразу переехать не смогла: нужно было уладить отношения с В. И. Раппом, кроме того, она находилась под негласным надзором полиции и жить в столице не могла. Дело Харьковского комитета РСДРП было прекращено лишь по Высочайшему указу в ноябре 1905 года, после этого Лидия Юдифовна и ее товарищи обрели желанную свободу передвижения.

Бердяев считал, что Лидия Юдифовна как «революционер духа» не создана для обыденности и прозы жизни; он писал в «Самопознании», что его жена «по натуре была душа религиозная, но прошедшая через революционность, что особенно ценно. У нее образовалась глубина и твердая религиозная вера, которая не раз поддерживала меня в жизни. Она была человек необыкновенной духовности». Вместе они старались «создать для себя необыденный мир», свое собственное царство. Не всегда окружающие люди понимали и принимали их «мир». Так, по-видимому, с осуждением относилась к Лидии Зинаида Гиппиус. Об этом свидетельствует письмо Н. А. Бердяева к Гиппиус от 23 апреля 1906 года: «Я хотел Вам когда-нибудь рассказать, насколько это возможно, о моем отношении к Лидии Юдифовне. Вы невнимательны к ней и потому не понимаете, какой нежной и прекрасной любовью я люблю ее. Это единственный человек, с которым я могу жить, чувствовать себя свободным, хорошо и чисто. Но роковая проблема пола этим не решается». Особенно важным для философа было то, что его жена близка ему в самом главном в жизни: «Я вот никогда не сомневаюсь, что Лидия Юдифовна с Христом, имею реальное от этого ощущение и буду любить ее до тех пор, пока буду любить чистоту», — писал он Гиппиус несколько позже.

Николай Александрович был заботливым и внимательным мужем. Евгения Рапп вспоминала: «Сестра была человеком очень нервным, у нее бывали обмороки на нервной почве, и Н<иколай> А<лександрович> относился к ней с трогательной заботой. Вообще, я редко встречала человека, кот<орый> так заботился о других, как Н<иколай> А<лександрович>». К этому, необыденному бердяевскому, миру принадлежали многие из тех, кого сейчас называют творцами Серебряного века — Вяч. Иванов, В. Розанов, С. Булгаков, В. Эрн, А. Блок, М. Кузмин, М. Цветаева, Л. Шестов, А. Ремизов, М. Гершензон, 3. Гиппиус, Д. Мережковский, Андрей Белый, а также Аделаида и Евгения Герцык, Е. Д. Кузьмина-Караваева (в будущем — мать Мария), Майя Кювилье и многие другие.

Бердяевы дружили с семьями Розановых, Ремизовых, Эрнов, Гершензонов и др. Лидия Юдифовна в первое время жизни в Петербурге выделялась в этом обществе. Например, А. М. Ремизов писал жене С. П. Ремизовой-Довгелло о вечере у Г. Чулкова в апреле 1905 года: «Были, конечно, Бердяевы. Лидия Юдифовна спорила с Вяч. Ивановым. Чудно было слушать: один по Моммзену — историческая энциклопедия! другой от себя, Харьковской губ. Любопытно». Вместе с мужем Лидия была ненадолго принята в кружок «друзей Гафиза» — избранного литературно-философского кружка (Вяч. Иванов, Л. Д. Зиновьева-Аннибал, М. Кузмин, К. Сомов, В. Нувель, С. Городецкий, С. Ауслендер), ставшего своего рода продолжением «ивановских сред». Но она, как писал Кузмин в своем дневнике, «вначале стесняла тайно Бердяева, потом начала стеснять даже совсем и слишком явно» и поэтому была исключена из числа «гафизитов». Лидия Юдифовна явно не справилась с ролью той свободной женщины, «женщины-гетеры в новом — древнем смысле», на которую рассчитывали Л. Д. Зиновьева-Аннибал и ее гости. Это исключение из «избранного круга», по-видимому, очень задело Л. Бердяеву. Михаил Кузмин записал в своем дневнике 29 мая 1906 года: "Лидия Юдиф<овна> очень стремится опять в Гафиз и только боится Кузмина и хочет писать челобитную в стихах, где Кузмин рифм<уется> с «жасмин», «властелин» и т. д. ". После смерти Л. Д. Зиновьевой-Аннибал (1907 г. ) отношения с семьей Ивановым продолжились. Бердяев написал об «ивановских средах» статью, а Вячеслав Иванов в своем сборнике «Сог ardence» (1911 г. ) посвятил Бердяеву «Мистический триптих», а его жене стихотворение «Из далей далеких». […] В воспоминаниях Андрея Белого есть несколько строк об участии в «ивановских» средах Лидии Юдифовны.

Л. Бердяева обращалась к мужу — «Ни», он называл ее «Дусык». Лидия Юдифовна занимала особое положение в семье, и создание такого, по-русски уютного, дома скорее всего заслуга ее сестры — Евгении. Л. Ю. Бердяева признавалась мужу: «Мне всегда был чужд и даже ненавистен всякий быт, а особенно семейственный. Я всегда чувствовала себя как бы вне его, над ним. И атмосфера семьи, связывающая, контролирующая, опекающая, хотя бы и любовно — мне неприятна. Я какой-то духовный пролетарий. Нет у меня потребности в родине, в семье, в быте… Я очень люблю и ценю души человеческие, отдельные, самые противоположные. Но все коллективное — не мое. Ты скажешь, а Церковь? В Церкви все преображается в Христе. Но вне Христа всякий коллектив есть рабство в большей или меньшей степени». Это, однако, не мешало ей любить своих близких и заботиться о них. По отзыву Е. Ю. Рапп, в Лидии Юдифовне «всегда поражало […] желание, чтобы каждый из нас (нас было трое) осуществлял свое призвание. Всегда во всем она предоставляла нам полную свободу. И когда в жизни мы делали ошибки, она стремилась помочь нам нести их последствия». Какое-то время в этих кругах общался и Е. И. Рапп, но, видимо, вскоре после освобождения он вынужден был эмигрировать. Однако точных сведений о его жизненном пути до 1917 года пока обнаружить не удалось. Известно, что он эмигрировал в Париж еще до начала войны, а его жена (видимо, уже бывшая) Е. Ю. Рапп (фамилию она оставила) с 1914 года постоянно проживала вместе со старшей сестрой в доме Бердяева. И это продолжалось как в Петербурге, так и после его эмиграции на «философском пароходе» — в Париже, вплоть до его смерти. Е. Ю. Рапп пережила всех и скончалась в 1961 году, оставив воспоминания, которые были переданы в российский архив308 и частично напечатаны.

Вопреки предположениям А. Игнатьева, у Военного комиссара Е. И. Раппа было вполне реальное, а не придуманное революционное прошлое. Но отзыв Игнатьева о нем не лишен интереса, в чем-то он оказался прав309: «В отличие от большинства царских эмигрантов, ютившихся на левом берегу Сены, наш новоявленный представитель имел свой адвокатский кабинет в самом центре Парижа, по странной случайности напротив мавзолея последнего короля Франции Людовика XVI, считал себя революционером и потому, разумеется, в царское время избегал знакомства со мной. Теперь же встретиться пришлось уже на служебной почве. — Позвольте представиться — комиссар Временного правительства! — заявил густым приятным баском появившийся у меня в канцелярии интеллигент высокого роста с седеющей бородкой. И странным кажется теперь, что при слове „комиссар“ мне стало тогда как-то не по себе. Комиссары еще представлялись мне теми эмиссарами, о которых я читал в истории французской революции, — людьми, по первому знаку которых виновных, а иногда и безвинных отправляли на эшафот. Впрочем, Евгений Иванович Рапп, перенявший от французов лишь вежливую и в то же время напыщенную манеру обращения с новыми знакомыми, терял всю свою внешнюю важность, как только переходил в разговоре с французского языка на родной. Грозный комиссар писал какие-то поучительные приказы, но по существу оказался самым благодушным интеллигентом и подбадривал себя лишь никому неведомым своим революционным прошлым и происхождением из военной семьи. „Не забывайте, Алексей Алексеевич, — напоминал он мне не раз, — отец мой тоже ведь был полковник!“ „А генералы-то ваши здешние — все настоящие проститутки!“ — пожаловался он мне, после того как я заслужил у него доверие своей от них отчужденностью. Столь нелестную оценку нашим старшим войсковым начальникам Рапп вынес в результате всех своих бесплодных попыток примирить наших солдат с обворовывавшими их офицерами, еще меньше меня постигая пропасть, отделявшую солдат от офицеров».

Однако в упомянутой выше книге Л. Ю. Бердяевой, в ее дневниках, имя Раппа встречается, и это упоминание весьма любопытно. Запись от четверга, 25 октября 1934 года310: "Встаю в 6 ч. и еду на обедню в St. -Médard и на исповедь… Вернувшись, застаю у нас Евгения Раппа (бывший муж моей сестры). Странно встречаться раз в полгода с человеком, кот<орый> жил с нами многие годы, с кот<орым> связано так много воспоминаний. А теперь это один из визитеров. Приезжает на своем автомобиле, посидит у мамы с полчаса, поболтает, пошутит и обратно. Женат на француженке (очень типичной даме), имеет 3 дочерей, богат, социалист, но по природе настоящий русский помещик… "

Обратите внимание на поразительное «сцепление судеб». Начнем с первого упоминания Раппа у Зинаиды Гиппиус. Во-первых, незадолго до этой записи (в декабре 1906 года, в Париже) Гумилев нанес визит Гиппиус и Мережковскому, красочно описанный им в письме Брюсову от 8 января 1907 года (ПСС-8, №10). Об этом писала Брюсову и сама Гиппиус, а также рассказано в мемуарах присутствовавшего при их встрече Андрея Белого. В том же письме, как было уже сказано ранее, он написал о знакомства у Щукина с Минским. Именно о похоронах этого Щукина сообщает Гиппиус в записи о Раппе — И. И. Щукин покончил жизнь самоубийством 4/17 января 1908 года. Затем — посещения Вячеслава Иванова, круг Михаила Кузмина, кружок «друзей Гафиза» — как при этом не вспомнить «Дитя Аллаха» Гумилева (и готовящийся балет «Гафиз»!) Как в воспоминаниях о раннем периоде, так и поздних дневниках Лидии Бердяевой часто мелькает имя Е. Ю. Кузьминой-Караваевой (1891 — 1945), хорошо с юности знавшей Николая Гумилева. Участница гумилевского «Цеха поэтов», имевшая по мужу родственные связи с семьей Гумилевых; их имения Слепнево и Борисково располагались в Бежецком уезде Тверской губернии недалеко друг от друга, сохранилась даже фотография, на которой она запечатлена вместе с Ахматовой. Наконец, в поздних дневниках Лидии Бердяевой постоянно мелькают знакомые имена. И в первую очередь — это опубликовавший альбом «К синей звезде» Константин Мочульский311:

«Воскресенье, 17 февраля 1935. К 5 ч. у нас: проф<ессор> философии Ганеман (изгнанный из Германии), г-н Бук (немец, живший в России, переводчик), проф<ессор> филос<офии> Аргентинского универ<ситета> Гереро, К. В. Мочульский, монахиня Мария (Скобцова), Г. П. Федотов с женой, г-жа Гавронская (адвокат). Разговоры на всех языках, вплоть до испанского, и на все темы: философия, литерат<ура>, политика». «Воскресенье, 27 октября 1935. Обедня в St. -Germain. Днем пригласили Е. А. Извольскую, а позже приехал К. В. Мочульский. Обедал с нами. „Ни“ очень оживился в беседе с ним. Вспоминали жизнь в Питере, Москве, многих писателей. Мочульский очень приятный собеседник, культурный, мягкий. Очень воодушевлен миссионерской деятельностью среди русских. Энтузиазм новообращенного». "Понедельник, 1 июня 1936. Приехал К. В. Мочульский. Пишет книгу о В. Соловьеве. За ужином много говорил с «Ни» о философии и вере Соловьева. […] Еще много говорили о прошлом… Вспоминали наше революционное прошлое. К. В. Мочульский с удивлением узнал о том, что и я, и сестра — мы обе участвовали в рев<олюционной> деятельности и сидели в тюрьме два раза. «Ни» рассказал ему о своей рев<олюционной> деятельности, о ссылке в Вологду, об арестах. «Ах, как жаль, что никто из Вас не пишет воспоминанья об этом времени. Для будущих историков и биографов это было бы так важно и нужно! — воскликнул К<онстантин> В<асильевич>. И я подумала: „Да, это необходимо, и я должна буду этим заняться“». «Воскресенье, 28 июня 1936. К чаю у нас: Л. И. Шестов (усталый, утомленный от грозовой атмосферы), К. В. Мочульский […], И. И. Фондаминский, Ф. И. Либ, Ф. Т. Пьянов. Оживленная беседа о политике, литературе. К. В. Мочульский только что закончил книгу о В. Соловьеве. Радуется, как ребенок, едет отдыхать в горы. Л. И. Шестов понемногу оживляется и предается воспоминаниям о своих встречах и переписке с В. Ивановым, Горьким и др. Я люблю его рассказы, всегда добродушно-иронические и умные». «Воскресенье, 14 мая 1939. К 5 ч. у нас: Фондаминский, Мочульский, М. А. Каллаш, [Цебриков с женой], мать Мария, Пьянов, Горяева, Бернер. За чаем спор „Ни“ с М. А. Каллаш. […] К ужину остались: К. В. Мочульский и мать Мария. „Ни“, видимо, очень устал и не участвовал в разговоре». "14 мая 1940. Вчера же собрались у нас Фондаминский, Мочульский, мать Мария. Интересна беседа о цели и смысле событий. Более всех волнуется событиями милый К. В. Мочульский. «Ни» спрашивает, работает ли он, пишет ли? «О нет, ни строчки не могу написать. Только газеты и информации — больше ничего!» На это «Ни» говорит: «Что касается меня, то я обладаю удивительной способностью писать при всяких условиях. Вот и теперь я пишу книгу, готовлю статьи, доклады. У меня окончательно расстроена нервная система, скорее ее поверхностный слой, а внутри есть какое-то ядро, не поддающееся никаким влияниям!» Можно предположить, что в этих беседах не раз всплывало имя расстрелянного поэта. А что касается воспоминаний и биографии, то сам Н. Бердяев ее незадолго до смерти написал. Это — «Самопознание. (Опыт философской автобиографии)». У книги есть посвящение, другу и бывшей супруге Военного комиссара: «Посвящаю эту книгу моему лучшему другу Евгении Рапп». Думаю, что после всех пертурбаций бывший Военный комиссар Евгений Иванович Рапп решил отойти от дел, от политики, и ушел в семейную жизнь. Хотелось бы надеяться, что живы его потомки, у которых когда-нибудь вдруг обнаружатся свидетельства, относящиеся к его бурному революционному прошлому в Париже 1917-го года. По крайней мере, какие-либо фотографии или иные документы, в которых отразилась его совместная работа с приданным ему в помощь офицером для поручений Николаем Гумилевым. Понять отхождение Раппа от политики несложно. Но как видно, связей с семьей Бердяева он не прерывал. А в бытность свою Комиссаром у него было о чем побеседовать с Николаем Гумилевым и помимо текущих политических событий. Как-никак, более полугода они большую часть суток проводили вместе, и такие беседы не могли не сблизить их. Очень жаль, что Рапп не оставил никаких воспоминаний, по крайней мере, в обширных именных указателях зарубежной эмигрантской периодики его имя обнаружить не удалось. А быть может — все-таки что-то оставил? Умер он в 1946 году… Но вернемся в конец августа 1917-го года, в Париж. 20 августа из Петрограда поступила очередная телеграмма о недопустимости оставления в Париже офицеров, направляемых в Салоники312: «Телеграмма из Петрограда (шифром). Вх. 1625 от 7/20 августа 1917 г. Начальник дивизии в Салониках телеграфирует, что из числа офицеров, назначенных на укомплектование дивизии, к месту назначения прибывает только ничтожная часть, остальные задерживаются Военным Агентом в пути или остаются там же самовольно. Примите все меры к недопущению этого нежелательного явления, отражающегося самым нежелательным образом в деле поддержания дисциплины и порядка. Потапов. 33684 Юдин». На документе резолюция от руки: «Доложить, кто из состоящих при мне ехал в Салоники. Полк. граф Игнатьев». Одновременно требовательная телеграмма поступила из Салоник313: «Телеграмма из Салоник (клером). Вх. 1636 от 8/21 августа 1917 г. 1469. Не могу согласиться откомандированию поручика АННИКОВА. Офицер крайне нужен. Прошу спешно командировать в дивизию его и прочих офицеров. 831 Генерал Тарбеев». На это последовала телеграмма от Игнатьева314: «Телеграмма в Петроград. Исх. 1556 от 9/22 августа 1917 г. АНАКСАГОР Петроград (шифром). На 33684 Юдина. До сих пор из офицеров, направленных в Салоники, использован был задержанным только подпоручик Анников, о котором мною было извещено Г. У. Г. Ш. , мои телеграммы №№1022 и 1327. Вследствие номера 48699 Рябикова мною дано предписание подпоручика Анникова отправить в распоряжение Нач. 2-ой Особой пехотной дивизии. Париж. Среда. 1556 Игнатьев». Так что все это время Гумилев мог предполагать, что ему тоже надо будет покинуть Париж. Однако, по-видимому, у генерала Занкевича на этот счет было иное мнение, и он твердо решил оставить Гумилева при Раппе. В конце августа лавинообразно начали развиваться события в лагере Ля Куртин. Стало очевидно, что проблему там быстро и мирным путем разрешить не удастся. Поэтому уже заранее, 21 августа, было подано вторичное прошение, на этот раз от Военного Агента во Франции, военному министру Франции (документ на французском языке)315, в котором запрашивалось продление пропусков Комиссару Временного правительства при русских отрядах во Франции Евгению Раппу и его помощнику младшему лейтенанту Русской армии Николаю Гумилеву. Пропуска запрашивались для свободного передвижения по всем районам, где находятся русские войска, включая поездки на автомобилях (в полученном ранее пропуске поездки на автомобиле не указывались). Позже, в октябре, Рапп и Гумилев еще раз обратятся за пропуском, но уже не за месячным, а за бессрочным, на все время войны. Почти до конца августа Гумилев находился в Париже, фактически, на «птичьих правах». Работая у Раппа, он был только прикомандирован к нему, однако никакой зарплаты не получал. Наконец, 23 августа был объявлен приказ316: «Приказ по русским войскам во Франции №51, Париж. По части инспекторской. §1. Прапорщик 5-го Гусарского Александрийского полка Гумилев назначается в распоряжение комиссара Временного Правительства и Исполнительного Комитета совета Рабочих и Солдатских Депутатов при русских войсках во Франции. Прапорщику Гумилеву производить сверх содержания суточные деньги в размере по тридцать франков в сутки, считая таковые с 24-го июля с. г. (нов. ст. ), т. е. со времени фактического нахождения в распоряжении г. комиссара. Представитель Временного Правительства Генерал-Майор Занкевич». Положенные «суточные» за все время вплоть до 1 октября 1917-го года Гумилев в первый раз получит только в начале октября. Почти одновременно, 24 августа, из Петрограда была отправлена телеграмма317: «11/24 августа 1917 г. Вход. №744. №60187. Никодемус. Генералу Занкевичу от Юдина. Отправлена 11/24 — VIII — 13 ч. 55 м. Получена 14/27 — VIII — 10 ч. Комиссар Рапп ходатайствует назначении при нем для поручений прапорщика Гумилева с предоставлением последнему содержания по штатам Тылового управления318. Прошу телеграфировать, каким порядком полагали бы Вы провести это назначение, имея в виду, что названное Управление должно войти в состав новой организации, вызываемой сведением дивизии, а равно, какой оклад содержания был бы соответственным для упомянутой должности. Согласие о назначении последовало. 3352. Романовский. Юдин 60187». На телеграммах имеются резолюции: "Верно: Прапорщик князь Кочубей. Вх. №12 28 августа 1917 г. " «Комиссару Временного правительства по приказанию Представителя Временного правительства препровождается на заключение. 14/27 августа 1917. №816. За штаб-офицера для поручений Капитан Нарышкин». «24/8 — назначить содержание как офицера тылового управления». «Начальнику Тылового управления на исполнение». Резолюция Раппа: «14/27 августа 1917 г. №316. г. Париж. Полагал бы просить содержание применительно содержанию офицеров Тылового управления. 27 — VIII. Е. Рапп».

К полученной телеграмме приложена сопроводительная записка, написанная Гумилевым319: «В канцелярию представителя Временного правительства. По заключению Комиссара Временного правительства при сем препровождаю, 28 августа 1917 г. №33. Офицер для поручений при В<оенном> комиссаре Вр<еменного> правительства прапорщик Гумилев (подпись)». Положение Гумилева, по крайней мере, формально, на ближайшее будущее определилось, о чем он тут же сообщил домой. Хотя, как будет видно из документов, попытки отправить его в Салоники предпринимались и позже, почти вплоть до октябрьских событий в России.

Приведем здесь единственное сохранившееся письмо Гумилева Ахматовой в Петроград. Я убежден, что написано оно именно в конце августа, после получения на руки 28 августа бумаг с резолюцией Генштаба: «Согласие о назначении последовало». Замечу, что во всех публикациях письмо это ранее датировали серединой октября 1917 году, что, исходя из его содержания, не может соответствовать действительности320:

«Дорогая Анечка, ты, конечно, сердишься, что я так долго не писал тебе, но я нарочно ждал, чтобы решилась моя судьба. Сейчас она решена. Я остаюсь в Париже в распоряжении здешнего наместника от Временного Правительства, т. е. вроде Анрепа, только на более интересной и живой работе. Меня наверно будут употреблять для разбора разных солдатских дел и недоразумений. Через месяц наверно выяснится, насколько мое положение здесь прочно. Тогда можно будет подумать и о твоем приезде сюда, конечно, если ты сама его захочешь. А пока я еще не знаю, как велико будет здесь мое жалованье. Но положение во всяком случае исключительное и открывающее при удаче большие горизонты.

Я по-прежнему постоянно с Гончаровой и Ларионовым, люблю их очень. Теперь дело: они хотят ехать в Россию, уже послали свои опросные листы, но все это очень медленно. Если у тебя есть кто-нибудь под рукой из мин. <истерства> иностр. <анных> дел, устрой, чтобы он нашел их бумаги и телеграфировал сюда в Консульство, чтобы им выдали поскорее (зачеркнуто — „новые“) паспорта (зачеркнуто карандашом — „вместо просроченных на право проезда в Россию“). Их дело совершенно в порядке, надо только его ускорить.

Я здоров и доволен своей судьбой. Дня через два завожу постоянную комнату и тогда напишу адрес. Писать много не приходилось, все бегал по разным делам.

Здесь сейчас Аничков321, Минский, Мещерский322 (помнишь, бывал у Судейкиных323). Приезжал из Рима Трубников324.

Целуй, пожалуйста, маму, Леву и всех. Целую тебя.

Всегда твой

Коля.

Когда Ларионов поедет в Россию, пришлю с ним тебе всякой всячины из Galerie Lafaiette».

Оригинал письма написан черными чернилами на трех сторонах сложенного вдвое листа белой бумаги (заняты стр. 1, 3 и 4). Конверт не сохранился. На 4 странице, под письмом, приписка Ахматовой (матери Гумилева):

«Милая Мама, только что получила твою открытку от 3 ноября. Посылаю тебе Колино последнее письмо. Не сердись на меня за молчание, мне очень тяжело теперь. Получила ли ты мое письмо?

Целую тебя и Леву.

Твоя Аня».

Письмо шло в Россию около двух месяцев, что для военного времени, с учетом сложного пути морем через Лондон, Скандинавию, и далее по суше до Петрограда (с учетом обязательной цензурной проверки) — не так уж долго. Опубликованное Глебом Струве письмо Анны Энгельгардт (смотрите Приложение 1) из Петрограда до Парижа, а затем до Лондона (где случайно и сохранилось) добиралось более полугода, с декабря 1917 г. по июнь 1918 г. , и адресата уже не застало.

Доказательством того, что письмо отправлено в конце августа (или в первых числах сентября) служат слова Гумилева — «я так долго не писал тебе, но я нарочно ждал, чтобы решилась моя судьба. Сейчас она решена. Я остаюсь в Париже […]. Меня наверно будут употреблять для разбора разных солдатских дел и недоразумений. Через месяц наверно выяснится, насколько мое положение здесь прочно […]». Действительно, 28 августа его положение определилось. А в начале сентября они с Раппом почти на месяц покинули Париж, и до конца сентября были в восставшем лагере Ля Куртин, после чего он уже никак не мог написать в будущем времени — «меня наверно будут употреблять для разбора разных солдатских дел и недоразумений». Употребили, и как говорится, — по полной программе! Об этом подробно в следующей главе.

Видимо, вопрос о поездке Ахматовой в Париж обсуждался еще до отъезда Гумилева. По крайней мере, еще в середине августе сама она такой возможности не исключала. В письме от 16 августа 1917 года Ахматова писала М. Л. Лозинскому325: «… Буду ли я в Париже или в Бежецке, эта зима представляется мне одинаково неприятной. Единственное место, где я дышала вольно, был Петербург. Но с тех пор, как там завели обычай ежемесячно поливать мостовую кровью граждан, и он потерял некоторую часть своей прелести в моих глазах».

Прошло еще чуть более двух месяцев с момента отправки письма (и, я думаю, не более пары недель с момента его получения), как необходимость исполнять поручение, касающееся приезда в Россию Гончаровой и Ларионова, по известным причинам отпала сама собой. Художники навсегда остались в Париже. Само собой, не состоялась и передача через Ларионова модных вещичек из одного из крупнейших в Париже магазинов Galerie Lafaiette.

О поэте Минском говорилось выше, об остальных упоминаемых Гумилевым лицах сказано в примечаниях. Письмо было, скорее всего, послано из отеля «Galilée» на улице Rue Galilée (Галиле), 54, где он жил с первых дней пребывания в Париже. Фраза о том, что «дня через два завожу постоянную комнату и тогда напишу адрес», видимо, связано с тем, что они с Раппом должны были уезжать в Ля Куртин, и продолжать платить за комнату в отеле не имело смысла. Но вещи где-то надо было оставить. Предполагаю, что Гумилев подразумевал упоминавшуюся Ларионовым комнату — «Одно время он поселился внизу в сквере, под станцией метро Passy, у некоего г. Цитрон». По крайней мере, у него Гумилев мог оставить свои вещи, что и подтверждает сам Цитрон в упоминавшемся выше письме, опубликованном Глебом Струве. Что же касается фразы — "писать много не приходилось, все бегал по разным делам, — думаю, что здесь Гумилев слегка лукавил. Ведь на лето 1917 года пришлась большая часть стихотворений, посвященных «Синей звезде». Мне хотелось проиллюстрировать и разбить рассказ стихами из ее альбома. Но оказалось, что почти все они лишены каких бы то ни было конкретных деталей: невозможно сказать, где они написаны, в какое время года, при каких обстоятельствах — то есть хотя бы приблизительно датировать их и поместить в соответствующий контекст. Лишь иногда Гумилев называет имя своей возлюбленной («и всю ночь я думал о Елене…»), ее поэтический образ («я наконец так сладко знаю, что ты — лишь синяя звезда»), ее облик — «девушка с газельими глазами», «девушка с огромными глазами». Почти все стихи — только о любви, вне времени, вне пространства, вне окружающих событий, точнее — о тоске по любви: «Лишь томленье вовсе недостойной, / Вовсе платонической любви», "Смертной скорбью я теперь скорблю, / Но какой я дам тебе ответ, / Прежде чем ей не скажу «люблю» / И она мне не ответит «нет», «Но вместо женщины любимой / Цветок засушенный храню».

В основном, хоть какие-то детали попали в те стихи, которые были записаны только в альбом Елены Дюбуше, «Синей звезды», но не были переписаны в альбом Струве, не вошли в «Костер». Одно из этих стихотворений было приведено выше, в другое такое стихотворение Гумилев пригласил поэтические образы, рожденные им на протяжении многих лет, и в «благословенный вечер» привел всех «своих друзей» к дому своей возлюбленной, указав почти точный ее парижский адрес — «к тупику близ улицы Декамп» (Rue Decamps)326:

В этот мой благословенный вечер
Собрались ко мне мои друзья,
Все, которых я очеловечил,
Выведя их из небытия.

Гондла разговаривал с Гафизом
О любви Гафиза и своей,
И над ним склонялись по карнизам
Головы волков и лебедей.

Муза Дальних Странствий обнимала
Зою, как сестру свою теперь,
И лизал им ноги небывалый,
Золотой и шестикрылый зверь.

Мик с Луи подсели к капитанам,
Чтоб послушать о морских делах,
И перед любезным Дон Жуаном
Фанни сладкий чувствовала страх.

И по стенам начинались танцы,
Двигались фигуры на холстах,
Обезумели камбоджианцы
На конях и боевых слонах.

Заливались вышитые птицы,
А дракон плясал уже без сил,
Даже Будда начал шевелиться
И понюхать розу попросил.

И светились звезды золотые,
Приглашенные на торжество,
Словно апельсины восковые,
Те, что подают на Рождество.

«Тише крики, смолкните напевы!» —
Я вскричал — «И будем все грустны,
Потому что с нами нету девы,
Для которой все мы рождены».

И пошли мы, пара вслед за парой,
Словно фантастический эстамп,
Через переулки и бульвары
К тупику близ улицы Декамп.

Неужели мы Вам не приснились,
Милая с таким печальным ртом,
Мы, которые всю ночь толпились
Перед занавешенным окном.

Чтобы не «убивать» стихотворение, я не буду, как это принято при его публикации, «расшифровывать» наполняющие его поэтические образы. Знающим творчество Гумилева они и так ясны, те же, кто заинтересуется этими строками — пусть обратятся к его книгам, или хотя бы к соответствующим комментариям. Уточню только, что улица Декамп (правильнее — Декам) располагается в том же районе, где жил поэт — летом, до сентября 1917-го года, в гостинице на улице Галилея, а потом у Цитрона рядом со станцией метро Пасси. Это недалеко от площади Трокадеро, почти напротив Эйфелевой башни. О встречах Гумилева с Е. К. Дюбуше, со слов Гумилева, рассказывала Ирина Одоевцева своей подруге Софье Иваницкой в Париже в 1980-х годах327. Как рассказывала Одоевцева, они чаще всего встречались в одноименном кафе «Декамп», располагавшемся на той же улице. Как говорила Одоевцева, «однажды я даже поехала туда, чтобы увидеть, где Гумилев встречался со своей возлюбленной и писал:

Я вырван был из жизни тесной,
Из жизни скудной и простой,
Твоей мучительной, чудесной,
Неотвратимой красотой.

И умер я… и видел пламя,
Невиданное никогда:
Пред ослепленными глазами
Светилась синяя звезда328.

Ее лицо освежает улыбка, как всегда при упоминании имени, ставшего ей дорогим… — Броселиана, — нараспев говорит она, — так назвал он родину Синей звезды. Здесь царствовал Мерлин, сын лесной непорочной Девы и Дьявола. — А почему же ты не включала эту историю в книгу? — Вначале мне думалось, что эта история в жизни Гумилева не была такой важной. Но потом я пожалела, что не написала о ней, поняв, что он мог прожить „не гибельную“ судьбу. Он мог остаться жить в Париже. Никакого заговора, любовь и поэзия. В то время он усердно занимался французскими народными песнями, а в 1923 году они были изданы в Берлине…»


Улица Декамп.

В комментариях к сборнику «Фарфоровый павильон» Глеб Струве пишет, что Гумилев и Елена жили на разных берегах Сены329. Это не так — как все парижские адреса Гумилева 1917-го года и места проживания большинства его друзей, так и местоположения основных служб Русской военной миссии, где он бывал, располагались в районе Елисейских полей и Триумфальной арки, на правом берегу Сены. Когда Гумилев после окончания гимназии в 1906 году уехал в Париж и жил там почти постоянно до весны 1908 года, иногда посещая лекции в Сорбонне, места его обитания располагались исключительно на левом берегу Сены, в районе Монпарнаса. Там же (на улице Бонапарт, 10) он останавливался, когда приезжал в Париж в 1910 году с Ахматовой, сразу после свадьбы. В Приложении 4 перечислены основные памятные места Парижа, связанные с именем Николая Гумилева.

Как я предполагаю, письмо Ахматовой могло быть послано не ранее 28 августа, после получения телеграммы из Петрограда о его утверждении в должности, но, скорее всего, до 1 сентября, так как Гумилев написал Ахматовой, что «пока я еще не знаю, как велико будет здесь мое жалованье». Ведь только после 1 сентября Гумилеву была наконец-то выплачена причитающаяся ему зарплата, которой он не получал уже четыре месяца! В архиве сохранился «Расчет на выдачу чинам Тылового Управления Русских войск во Франции жалованья и добавочных денег за август и столовых и на представительство за сентябрь месяц 1917 года. Составлен: 19 августа/1 сентября 1917 г. №86, Париж»330. Далее следует ведомость, в виде широкой таблицы, которую здесь воспроизвести сложно, поэтому приведу ее содержание по «столбцам», для строки, относящейся к Гумилеву.

(1) Основание — общая запись для всех лиц: Штат Тылового Управления и Положение Военного Совета от 18 мая 1917 г.

(2) Кому выдаются деньги: Обер-офицеру для поручений при Комиссаре Временного Правительства Прапорщику Гумилеву.

(3) Жалованье и добавочные: Жалованье с 1 мая по 1 сентября из оклада 61 р. и добавочных за то же время из оклада 10 руб. в месяц, с 50% надбавкой (аттестат за №8354 и приказ по Русским войскам во Франции №51, §1); всего — 426 руб. (То есть, Гумилев получал жалованье — 61 руб. в месяц; 10 руб. добавочных, как семейный офицер; 50% надбавки за службу в отряде (36 рублей 50 копеек). Общая его зарплата составляла 106 рублей 50 копеек в месяц, что в переводе на французские деньги соответствовало 284 франкам. )

(4) Столовых — стоит прочерк, так как столовые Гумилеву не полагались.

(5) На представительство — стоит прочерк, так как и «на представительство» ему не полагалось.

(6) ВСЕГО: 426 руб.

(7) Удерживается в выдаче на руки — стоит прочерк, ничего с Гумилева не удерживалось.

(8) Подлежит к выдаче на руки: 426 руб. или 1136 франков.

(9) Расписка в получении денег: проставлена расписка-автограф — Тысячу сто тридцать шесть франков получил прапорщик Гумилев.

Сохранилось еще несколько аналогичных ведомостей за последующие месяцы, в дальнейшем они не будут расписываться подробно, только будет указываться, когда, за что и какие суммы выданы. Замечу, что его зарплата за время службы во Франции, вплоть до расформирования всех Русских военных учреждений в начале 1918-го года, не изменялась. Сама по себе полученная за четыре месяца зарплата выглядит достаточно солидной. Но, во-первых, — это за четыре месяца. Не думаю, что Гумилев отправлялся в мае из Петрограда, прихватив с собой значительную сумму денег. Предполагаю, что некоторое время, вплоть до конца августа, он должен был жить — «в долг». А во-вторых, все относительно: судя по ведомости, Гумилев получал в месяц меньше всех. Для сравнения замечу, что большинство перечисленных в ведомости лиц получили только за август больше, чем Гумилев за четыре месяца. Например, Начальник Тылового управления полковник Карханин — 1328 руб. ; штаб-офицер подполковник Симинский — 852 руб. ; помощник начальника полковник Кручинин — 1271 руб. Причем отличие было не столько в жалованье, сколько в том, что всем, кроме Гумилева, полагались «столовые» и «на представительство», и эти суммы превышали основное жалованье в несколько раз. Справедливости ради напомним, что и Гумилеву Занкевич назначил дополнительные деньги: «Прапорщику Гумилеву производить сверх содержания суточные деньги в размере по тридцать франков в сутки, считая таковые с 24-го июля с. г. (нов. ст. ), т. е. со времени фактического нахождения в распоряжении г. комиссара». Трудно сказать, насколько всех получаемых денег хватило бы Гумилеву на содержание в Париже еще и жены, однако из-за событий в России вопрос этот вскоре отпал сам собой.

Накануне Раппу также были выданы деньги331, но это были деньги на содержание Комиссариата и на канцелярские расходы: «Приказ по Тыловому Управлению №22 от 17/30 августа 1917 г. Занкевич приказал выдать Раппу 5000 франков (по док. №319) + 478 (канц. и прогонные)». Впервые имя Раппа появится в аналогичной ведомости в конце октября 1917 года. Началась каждодневная служба Гумилева в должности офицера для поручений при Военном комиссаре Временного Правительства Е. И. Раппа. Весь штат комиссара состоял лишь из трех человек, включая его самого. Единственным офицером для поручений при Раппе состоял Николай Гумилев, а писарем был назначен унтер-офицер Александр Евграфов. И самым напряженным месяцем службы оказался наступивший сентябрь, определивший вскоре дальнейшую судьбу как Военного комиссара Временного Правительства и состоявших при нем двух помощников, так и тысяч солдат и офицеров, составлявших контингент русских войск как во Франции, так и в Македонии.

СЕНТЯБРЬСКИЕ СОБЫТИЯ В ЛАГЕРЕ ЛЯ КУРТИН

Уже в конце августа стало очевидно, что волнения в лагере Ля Куртин мирно разрешить не удастся. Как было сказано выше, скорее всего, до начала 20-х чисел августа Рапп с Гумилевых находились в лагере Курно, куда перевели условно «лояльную» 3-ю Особую бригаду. Надо было уговорить ее Отрядный Комитет участвовать в переговорах в лагере Ля Куртин, а в случае необходимости, направить часть солдат отряда для совместных действий при осуществлении военной акции.

Конечно, Рапп мог после 20-го августа отправить Гумилева в Париж, но, как мне представляется, «офицер для поручений» всегда должен был находиться при комиссаре. Ведь помимо ведения переговоров, чем занимался, в основном, сам Рапп, приходилось постоянно погружаться в «бумажные дела», которые все ложились на плечи поэта. Свидетельство тому — сохранившиеся черновики приказов Раппа и его распоряжений, первоначально написанные рукой Гумилева. Да и вся «входящая переписка» первоначально проходила через его руки, на большинстве документов стоят его расписки. 21 августа президиум Отрядного комитета, в ответ на полученную от Раппа телеграмму, объявляет332: «Комитетам всех полков. Комиссар временного Правительства Рапп желает видеть и говорить с президиумом полковых и председателями ротных комитетов, почему Отрядный Комитет и просит их пожаловать в помещение Комитета сегодня 8-го (ст. ст. ) августа к 4 часам дня. Президиум». На следующий день, в протоколе заседания Отрядного Комитета от 9/22 августа 1917 г. сказано333: «<…> По п. 8. Принять внеочередное заявление пригласить Комиссара Временного Правительства к 9 ч. вечера в Отрядный Комитет для дачи объяснения о положении Ля Куртинского дела». Создается впечатление, что миссия комиссара в лагерь Курно оказалась не слишком успешной, о чем говорит письмо Занкевичу от 13/26 августа334, в котором Рапп, после посещения лагеря Курно (La Courneau) жалуется, что к нему плохо отнеслись — не было знаков внешнего внимания и почтения.


Лагерь Курно.

Выше уже говорилось о том, что в двадцатых числах августа 1917-го года из России начали прибывать войска 2-й Особой артиллерийской бригады, предназначавшейся к переброске на Салоникский фронт. Командиром этой бригады был назначен генерал Беляев. Личный состав бригады включал 91 офицера и 3829 русских солдат. Сразу же по прибытии на часть этих войск была возложена тяжелая миссия по усмирению своих же мятежных войск в лагере Ля Куртин.

Среди переписки этих дней обращает на себя очередная кляуза Военного Агента, графа А. А. Игнатьева, не привлеченного к текущим горячим делам. Связано это было, видимо, в связи с приведенным выше, полученным Раппом 11 августа письмом из Отрядного Комитета о провокационной роли Игнатьева. Попутно отметим, что согласно датированным этими же числами документом335, Игнатьев располагал солидным штатом в 14 человек. Именно среди его сотрудников числился ротмистр Ивченко (балетный критик писатель Светлов). 29 августа Игнатьев доложил в Петроград336: «№1590 от 16/29 августа 1917. <…> В течение трех лет войны я пользовался самостоятельностью, но в интересах пользы своей Родине, готов стать в подчиненное положение в должности начальника штаба представителем, но при этом полагал бы необходимым, чтобы избранный Временным Правительством представитель обладал бы соответствующим личным и служебным положением и согласился бы иметь меня своим начальником штаба, и тем самым облек бы меня своим полным доверием, которого у генерала Занкевича при наличии оставления в его распоряжении, против моего совета ему, я при всем желании по-видимому иметь не могу. Подробности рапортует курьер. Париж, вторник, Игнатьев». При этом он мелочно сводит счеты с Занкевичем. В этот же день он сообщает в Салоники о задержке в Париже, с разрешения Занкевича, ротмистра Тимрота (телеграмма №1607 от 16/29 августа337). Но так как ротмистра направили в его подчинение, он на следующий же день информирует Петроград338: «Телеграмма от 19 августа/1 сентября 1917 г. Исх. №1631. Сообщаю об отправке поручика Тимрота, ранее задержанного Занкевичем, в Салоники. Игнатьев». Не повезло ротмистру. Думаю, что такая же судьба могла ждать и Гумилева, если бы он работал, как утверждает «профессиональный контрразведчик Василий Ставицкий», в военном атташате графа Игнатьева.

Заметим при этом, что совершенно иначе излагает причину своего неучастия в Куртинских событиях сам граф в своих мемуарах339: «В начале сентября совершенно неожиданно, после длительного перерыва, Занкевич и Рапп, вернувшись из лагеря в Париж, пригласили меня на совещание о наших войсках и предложили мне сопровождать их в Ля Куртин для предъявления солдатам „последнего“, как они выразились, „ультиматума“. В чем заключалась эта странная, заимствованная из дипломатического словаря форма обращения к солдатам, они так мне и не объяснили, но, настаивали, что едут на этот раз „по соглашению с французским правительством“. Из этого я заключил, что, привлекая меня к этому делу, они пытаются придать своему „ультиматуму“ возможно более законную форму. На военного агента, как на дипломатического представителя, было бы, кроме того, удобно свалить любое недоразумение с местными французскими властями». На это предложение последовал благородный отказ истинного защитника интересов русских солдат: «Для спасения русской военной чести, омраченной раздорами в нашей дивизии, я готов отправиться лично в лагерь и переговорить с солдатским комитетом. Ехать же при вас и повторять лишний раз все уже давно сказанные солдатам слова — отказываюсь».

Между тем, события в Ля Куртин развивались. 3 сентября свою делегацию в лагерь направил Отрядный Комитет 3-й бригады, располагавшейся в Курно340. Гумилевым накануне, по поручению Раппа, был подготовлен приказ по Русским войскам во Франции №58, объявленный Занкевичем в этот же день. Текст приказа приводится по черновику, написанному Гумилевым341:

«Приказ №58 от 21 августа/3 сентября 1917 г. Объявляю приказ комиссара Временного Правительства и Исполнительного Комитета.

I. При посещении мною дивизии я убедился, что, несмотря на появление в приказе более месяца тому назад телеграммы Военного министра о моем назначении, войска, не исключая, к сожалению, и командного состава, не уяснили себе роли и значения Комиссара Временного правительства при войсках. Считаю долгом поэтому разъяснить, что Комиссар является лицом, облеченным особым доверием Временного правительства и Исполнительного комитета Совета Солдатских и Рабочих депутатов и носителем их власти („и носителем их власти“ вписано над строкой). В связи с этим полномочия его распространяются на все отрасли военного управления и военной („военной“ вписано над строкой) жизни, за исключением одних только оперативных (боевых) распоряжений командного состава.

II. Одною из первейших забот комиссара является поддержка и развитие только что введенных демократических органов самоуправления; поэтому последние могут во всякое время, минуя строевое начальство, обращаться непосредственно ко мне со всеми своими нуждами и пожеланиями, разумеется, не выходящими за пределы полномочий. В исключительных случаях этим же правом могут пользоваться и отдельные военнослужащие.

III. Считаю, что в военное время посвящать на боевую подготовку всего два часа в сутки недостаточно. Надо помнить, что Ваши товарищи на русском фронте, обставленные материально во много раз хуже, чем вы, почти не знают отдыха. (Этот пункт не вошел в объявленный приказ, видимо, он был вычеркнут Занкевичем из этических соображений, чтобы не вызвать новых волнений).

IV. Считаю долгом выразить от имени Временного правительства благодарность полковнику Готуа и всему составу командуемого им полка за отличное состояние части, а также бодрое и добросовестное производство занятий.

Подписал Евгений Рапп».

Написанный Гумилевым и отредактированный Раппом приказ был послан Занкевичу на утверждение. Одновременно Рапп просил Занкевича «принять какие-либо меры для внушения командному составу истинного понятия о роли комиссара и надлежащего по этому поведения по отношению к нему»342.

В день объявления этого приказа, 3 сентября, Занкевичем с Раппом был составлен предварительный «План действий» по приведению к повиновению лагеря Ля Куртин343:

4 сентября Прибытие в Обюссон батареи из Оранжа и депутации из Курно.
5, 6, 7, 8 сентября Подготовка отряда.
7 сентября Отправка депутации из Обюссона в Куртину.
9 сентября Вечером депутация сообщает генералу Беляеву окончательные результаты переговоров.
9 сентября Переход отряда из Обюссона на место. (Занятие заранее намеченных пунктов. Занятие французскими войсками исходного положения для тесной блокады. Передача приказа о безусловном подчинении Временному Правительству к 10 ч. утра 10 сентября.
10 сентября 10 ч. утра начало ультиматума, тесная блокада и прекращения всякого подвоза.
11 сентября 10 ч. утра. Действие войск оружием.

Реальные сроки в дальнейшем несколько сдвинулись, но в целом был реализован именно этот план. С этим, составленным в Париже планом, видимо, уже на следующий день Рапп с Гумилевым выехали в Ля Куртин. Надо сказать, что разброд в войсках царил не только во Франции, но и на Русском фронте. Как раз 4 сентября в Париже была получена телеграмма из Ставки о положении на фронтах летом 1917 года344: "Телеграмма от 22. 8/4. 9 1917 г. «<…> В июне было наступление в России на юго-западном фронте (Броды-Станиславов), с 16 июня. 11 и 7 Армии атаковали в направлении <…> на Львов. 16 июля — прорыв противником юго-западного фронта. <…> Наступление, начатое в середине июня (Галиция и Буковина), к 1-м числам июля замерло, главным образом по причинам морального порядка. 6 июля Австро-Германия начала свое наступление в Галиции (на Тарнополь) и прорвала фронт 11 Армии. „Наши войска, обнаружив полную небоеспособность, массами уходили с позиций“. К 18 июля они очистили Галицию от наших войск. С 15 июля — удар по 8 армии, отходившей между Днестром и Прутом. К 21 июля 8-я Армия очистила Буковину, оставив Черновцы, а 1-я Армия уже располагалась на территории Румынии. 19 августа немцы начали операцию в Рижском районе. 21 июля мы оставили Ригу, утром взорвали верфи Усть-Двинска. Быстрый успех противника, несмотря на то, что план его давно был известен и меры по сосредоточению были приняты, следует объяснить исключительно потерей нашей армией боеспособности и стойкости по известным вам причинам».

Причины всем были известны, а бороться с ними было одинаково сложно как в России, так и во Франции. Именно здесь, в Ля Куртин, в сентябре 1917-го года состоялась генеральная репетиция того, что охватило всю Россию через год — Гражданской войны. Напомню также, что события в Ля Куртин происходили совершенно синхронно с так называемым «Корниловским мятежом», направленным на недопущение прихода к власти большевиков345.

Еще в Париже Гумилевым была принята телефонограмма от генерала Война-Панченко (в архиве сохранился его автограф записи этой телефонограммы)346: «Телефонограмма Генералу Занкевичу. В 6 ч. 20 м. передал Кочубей, принял Гумилев. Генерал Дюпор сообщил мне, что сегодня утром им сделано распоряжение о том, что перевозка 4-х батальонов и 2-х пулеметных рот из Курно в Мас д’Артит началась не позже сегодняшнего вечера, и он просит Вам доложить, что по его расчету все эшелоны будут выгружены в четверг днем (это — 6 сентября по н. ст. ). Из Петрограда нет ничего. Курьер выехал сегодня с очередными бумагами. Генерал Война-Панченко». Речь в телефонограмме шла о переброске из лагеря Курно части войск «лояльной» 3-й бригады, в помощь артиллерийской бригаде командующего всей операцией генерала Беляева. О назначении двух пулеметных рот сказано в приказе по войскам №61 от 24. 8/6. 9 1917 года347: «<…> Назначаются 2 пулеметные роты для приведения в покорность солдат лагеря Ля Куртин. Роты будут переведены в Обюссон, в распоряжение генерал-майора Беляева». В тот же день, 6 сентября, по войскам был объявлен ультимативный приказ, определивший дальнейшее развитие событий348: «Приказ по русским войскам во Франции №62 от 24 августа/6 сентября 1917 г. Париж. Приказываю солдатам лагеря Ля Куртин сдать Французским властям оружие и, изъявив полную покорность, безусловно подчиниться моим распоряжениям. Все солдаты Ля Куртин, не подчинившиеся указанным выше требованиям к 10 ч. утра сего 28. 8/10. 9, согласно приказу Временного Правительства, считаются изменниками Родины и Революции — лишаются: а) права участия в выборах в Учредительное Собрание; б) семейные лишаются пайка; в) всех улучшений и преимуществ, которые будут дарованы Учредительным Собранием. Находящиеся в Ля Куртин войсковые чины, привлеченные следственной комиссией в качестве обвиняемых, которые добровольно подчинятся указанным выше требованиям, будут судиться Отрядным судом. Все же, принужденные к повиновению силой оружия, а также все, оказавшие какое-либо активное сопротивление исполнению выше перечисленного распоряжения, будут преданы Военно-Революционному суду. С 28 августа (10 сентября) я прекращаю отпуск продовольствия солдатам Ля Куртин. В случае дальнейшего неповиновения солдат Ля Куртин, с 10 ч. утра 29 августа/11 сентября я начну действовать против них оружием. Подлинник подписали: Представитель Временного Правительства Генерал-майор Занкевич и Комиссар Временного Правительства и Совета Солдатских и рабочих депутатов Евг. Рапп».

На следующий день, уже из Ля Куртин, Рапп отправил в Париж телеграмму349: «Телеграмма Раппа Занкевичу из Ля Куртин (La Courtine) от 25. 8/7. 9 1917. Ход операции на один день запаздывает вследствие запаздывания приезда делегации из Курно». 8-го сентября в лагерь прибыла депутация артиллерийской бригады, о чем свидетельствует еще один автограф Гумилева350: «8 сентября н. ст. Депутации 2-й Особой Артиллерийской бригады. Сим уполномочиваю депутацию 2-й Особой Артиллерийской Бригады в составе 6-ти офицеров и 30 солдат вести переговоры с солдатами лагеря Ля Куртин в пределах выработанных условий и сроков с целью склонить названных солдат к повиновению Временному правительству и к исполнению всех распоряжений представителя Временного правительства Генерал-майора Занкевича и моих. Подпись: Комиссар Евг. Рапп. С подлинным верно: Прапорщик Гумилев». Одновременно, обращаясь к председателю депутации, в написанной Гумилевым записке Рапп уточняет351: «Доверительно. Подпоручику Гагарину, председателю депутации 2-й Особой артиллерийской бригады. План работ депутации. Отправка депутатов в лагерь Ля Куртин. Депутация поддерживает все время связь с Комиссаром и высшим командным составом, от которых в случае непредвиденных обстоятельств получает указания и разъяснения. Депутация делает полный доклад о результатах своей работы. В исключительных случаях действие переговоров депутации может быть продолжено до вечера 11 сентября. Комиссар Е. Рапп. С подлинным верно: Прапорщик Гумилев». Переговоры ни к чему не привели, а 9 сентября в расположение лагеря Ля Куртин прибыл из Парижа генерал Занкевич для того, чтобы лично принять участие в восстановлении порядка в лагере. Этим числом датированы записанные Гумилевым две его телефонограммы352: «Телефонограмма Генерала Занкевича генералу Комби. Генерал Б<еляев> послал план действий №1. Резолюция генерала Занкевича. С планов расположения войск согласен, но полагаю, что для сдачи оружия лучше не стягивать всех солдат в одну группу. Лучше собрать их в четыре группы по полкам, подготовив немедленное окружение наших и французских войск, имея в виду, что по сдаче оружия последуют аресты. 298. Генерал Занкевич». «Телефонограмма №2 Генерал Занкевич генералу Комби. Утром я приезжал в район лагеря Ля Куртин. Ведение операции для усмирения лагеря Ля Куртин. Прошу Вас не отказать в отдаче по соглашению с генералом Беляевым необходимых предварительных распоряжений для осуществления принятого нами плана действий в намеченное время. 1913 Занкевич». Лагерь Ля Куртин расположен на окраине городка Ля Куртин. Весь прибывавший офицерский состав размещался в городской гостинице «Терминюс», там же жили и офицеры 1-й бригады. Здание гостиницы было сожжено во время войны в 1944-м году.


Лагерь и городок Ля Куртин. Вверху — гостиница «Терминюс», где останавливались офицеры.
Фото гостиницы: архив Андрея Корлякова из альбома РУССКИЙ ЭКСПЕДИЦИОННЫЙ КОРПУС ВО ФРАНЦИИ И В САЛОНИКАХ, 1916-1919 - авторы-составители Андрей Корляков и Жерар Горохов, ИМКА-ПРЕСС, Париж, 2003.

В этот же день, 9 сентября, Занкевичем была получена телеграмма из Петрограда, которая могла бы существенно изменить ситуацию353: «Телеграмма Генералу Занкевичу от Генерала Потапова. Военный министр приказал вывезти войска из Франции в Россию. Благоволите войти в сношение с Французским Правительством относительно тоннажа для их перевозки. О последующем благоволите телеграфировать. За Нач. Гл. Штаба Потапов. 36877». Как следует из приведенного ниже рапорта Гумилева, приказ этот был доведен до непокорных солдат лагеря Ля Куртин. Одновременно Занкевичем был объявлен следующий приказ354: «Приказ №64. Получен приказ Временного Правительства о возвращении войск в Россию. Исполнение его потребует много времени». Как видно из полученной телеграммы, Временное Правительство отказалось от планов дальнейшего использования размещенных во Франции войск, и тем самым оно удовлетворяло главное требование бунтующих солдат — возвращение на Родину. Однако даже этот, казалось столь весомый аргумент, — не произвел на них никакого впечатления. Разложение зашло слишком далеко, болезнь уже не поддавалась «консервативному лечению», требовалось — «хирургическое вмешательство». Да и как выяснилось позже, реализовать этот приказ в условиях войны не было никакой возможности. На текущий ход событий в Ля Куртин приказ из Петрограда, увы, никак не повлиял, не подействовал на восставших отрезвляюще.

В последующие дни наступило некоторое затишье, срок ультиматума был продлен до утра 16 сентября. Эта отсрочка была по-разному воспринята противостоящими сторонами. В мятежном лагере решили, «что у начальства нового нет власти той, какая раньше у царя была. Оно способно лишь грозить, да уговаривать без толку»355. В войсках же усиленно готовились к операции по усмирению. В последней попытке договориться с мятежным лагерем участвовал Гумилев. Выше я цитировал книгу Д. У. Лисовенко «Их хотели лишить Родины», но оговорился, что пользоваться ею как документом бессмысленно. Но это касается различных идеологических оценок, надуманных цифр жертв и прочего. Хронология и последовательность событий дана им достаточно точно. Вот как он описывает предшествовавший началу обстрела день, 15 сентября356: «В 16 часов состоялась встреча членов Куртинского Совета с военным комиссаром. Рапп на этот раз не решился приехать в лагерь. Он прислал офицера с извещением о том, что он, представитель Временного правительства, ожидает руководителей 1-й бригады на границе лагеря и местечка ля-Куртин. Председатель Совета Глоба и члены Совета Смирнов, Ткаченко и автор этих строк в сопровождении офицера отправились на место встречи, указанное Раппом, где он их и ожидал. — Господин комиссар, — обратился к Раппу Глоба, — члены Куртинского Совета по вашему приглашению прибыли. Будем очень рады, если услышим от вас новое предложение, приемлемое и для вас и для нас». Далее следует многословный рассказ Лисовенко о речи Раппа и о вручении последнего ультиматума представителей Временного правительства. Это же подтверждает и Малиновский357: "Встречался с отрядным комитетом и комиссар Рапп. Он передал очередной ультиматум Временного правительства. В нем — прежние требования, ни малейшего намека на какие бы то ни было уступки… Теперь ультиматум устанавливал точный срок, по истечении которого, если лагерь не сдастся, будет открыт огонь, — 16 сентября… " Об ультиматуме было сказано выше, а нас больше интересуют здесь свидетельства о посещении лагеря накануне штурма офицером «при Раппе». Этим офицером мог быть только Николай Гумилев.


В лагере Ля Куртин. Старые открытки.

В архиве сохранилось не так много разрозненных документов, описывающих дальнейший ход событий, несколько следующих дней, когда восстание было подавлено силой. Информативно интересными выглядят записи, типа дневника боевых действий, со стороны 2-й Особой Артиллерийской бригады генерала Беляева, командовавшего всей военной операцией по подавлению восстания358. В них лаконично перечисляются основные события за весь этот трагический период. Они будут приведены ниже, к ним полезно обращаться для проверки других источников. Но начальству в Петрограде требовался подробный отчет, и военный министр А. И. Терещенко, после того, как все завершилось, обратился к Занкевичу, запросив у него, «ввиду предполагаемого опубликования официального сообщения о волнениях в наших войсках во Франции и неполноты сведений по этому вопросу <…> срочно телеграфировать краткий хронологический обзор означенных беспорядков, принятых против мятежников мер и достигнутых результатов»359. Такой документ был подготовлен и отправлен в столицу. Он представляет особый интерес: первоначальный вариант его был составлен непосредственным участником всех событий — Николаем Гумилевым. В архиве сохранился написанный его рукой черновик этого документа360. Записи Гумилева иногда чередуются с фрагментами, вписанными другой рукой, видимо, Занкевича или Раппа. Подготовленное по этому черновику официальное послание вышло за подписью генерала Занкевича. Сохранился и перепечатанный на машинке, слегка отредактированный и расширенный вариант этого документа, с рукописными вставками, возможно, рукой Гумилева, с некоторыми разночтениями361. Хотя документ этот ранее публиковался362, приведем его здесь полностью, с исправлением всех ошибок и восстановлением ряда существенных пропусков из машинописного экземпляра. В документе дано не только описание событий в Ля Куртин, но и делается попытка анализа тех причин, которые к ним привели. Отдельные несущественные стилистические исправления указываться не будут, ведь это — не художественное произведение, а сухой рабочий документ. Так как он предназначался для отправки в Россию, все даты в оригинале приведены по старому стилю. Для удобства и во избежание путаницы ниже они заменены датами по новому стилю, как во всем остальном тексте. Вот его полный текст:

«С получением известий о произошедшей революции в Париже возник ряд русских газет самого крайнего направления363. Газеты, а также отдельные лица из эмиграции364, получив свободный доступ в солдатскую массу, повели в ней большевистскую ленинско-махаевскую пропаганду365, давая даже зачастую неверную информацию, почерпнутую из отрывочных телеграмм французских газет. При отсутствии официальных известий и указаний все это вызвало брожение среди солдат. Последнее выразилось в желании немедленного возвращения в Россию и огульной враждебности к офицерам366. По поручению военного министра Керенского эмигрант Рапп 31 мая выехал к войскам, где обошел отдельные части, вводя в них новые организации в согласии с приказом 213367. Однако брожение не прекращалось. Им руководил 1-й полк, исполнительный комитет которого368 начал выпускать бюллетени ленинского с оттенком махаевского направления. 1 июля по желанию солдат войска были собраны из различных деревень в лагерь Ля Куртин. Здесь начались митинги, на которых первый полк и его вожаки стремились захватить главную роль. Только что созданный отрядный комитет, составленный из наиболее развитых и сознательных солдат369, парировал насколько мог разрушительную работу 1-го полка, успокаивая брожение и призывая солдат к нормальной жизни на основе ныне введенных в армию демократических начал. Опасаясь возрастающего влияния отрядного комитета, руководители 1-го полка в ночь с 6 на 7 июля собрали митинг, на котором кроме 1-го полка присутствовал почти весь 2-й и небольшие части 5-го и 6-го полков. На этом митинге отрядный комитет был объявлен низложенным, хотя он был избран всего две недели тому назад. Одновременно с этим приказание начальника дивизии о выходе на занятия не было исполнено солдатами 1-й бригады. Воззвание, выпущенное ими, поясняло, что заниматься не имеет смысла, так как решено больше не воевать. Тем временем враждебные отношения между первой и второй бригадой370 начали угрожать острым конфликтом. Сами солдаты второй бригады настойчиво просили отделить их от мятежной первой, грозя в противном случае самовольно покинуть лагерь. Поэтому генералом Занкевичем, прибывшим в лагерь вместе с уполномоченным Военного Министра гражданином Раппом, по соглашению с последним отдано приказание371, чтобы солдаты, безусловно подчиняющиеся Временному правительству, покинули лагерь Ля Куртин, захватив с собою все снаряжение. 8 июля приказание это было исполнено, и в лагере остались солдаты, подчиняющиеся Временному правительству „лишь условно“372. Крайне враждебное отношение этих солдат к офицерам, дошедшее до насилий над ними, принудило генерала Занкевича удалить офицеров из Ля Куртин, оставив лишь несколько человек для обеспечения хозяйственной части. После этого по инициативе уполномоченного Военного министра гражданина Раппа к солдатам лагеря Ля Куртин неоднократно выезжали с ним вместе видные политические эмигранты, чтобы повлиять на солдат. Однако все эти попытки остались безуспешными. Назначенный комиссаром гражданин Рапп издал приказ, в котором настаивал на немедленном безусловном подчинении Временному правительству; и 4 августа комиссар Рапп выехал в Ля Куртин в сопровождении проезжавших через Париж делегатов Исполнительного комитета Русанова, Гольденберга, Эрлиха и Смирнова с целью сделать новую попытку повлиять на мятежников. Однако и эти попытки не привели ни к каким результатам, а делегаты С<овета> С<олдатских> Р<абочих> Д<епутатов> были встречены явно враждебно373. Столь же безрезультатной была поездка в Ля Куртин временно находившегося во Франции Комиссара Временного Правительства Сватикова. Получив от Временного Правительства разъяснение, что русские войска во Франции не предполагается возвращать в Россию, а также категорическое требование привести к повиновению мятежных солдат, не останавливаясь перед применением вооруженной силы, генерал Занкевич выехал вместе с комиссаром на место, и издав приказ, где объявил об этих распоряжениях Временного Правительства, потребовал от мятежных солдат сложения оружия, и в знак повиновения выйти в походном порядке в местечко Клерово. Однако требование это не было выполнено во всей полноте: вначале вышло всего около 500 человек, среди которых было арестовано 22 солдата, а затем через 24 часа еще около 6000 человек; остальные (около 2000 человек) были преднамеренно оставлены для сохранения оружия, которое сдать они не пожелали. На отдельное тогда же генерала Занкевича приказание сдать оружие по возвращении в лагерь мятежники ответили согласием, однако это приказание исполнено ими не было. Между тем оставление оружия в руках дезорганизованной толпы, среди которой несомненно скрывались провокационные элементы, представлялось явно опасным. Сложение оружия являлось основным условием для приведения этой толпы в порядок. При таких обстоятельствах и ввиду некоторой неустойчивости состояния духа части войск, оставшихся верными Временному Правительству, вследствие чего явилось сомнение в возможности применения их в качестве вооруженной силы для приведения к порядку мятежников, а также принимая во внимание, что употребление для этой цели французских войск являлось крайне нежелательным по причинам политического характера, и даже неосуществимым, решено было прибегнуть к давлению длительного характера: мятежники были переведены на уменьшенное довольствие, денежное довольствие было прекращено, выход из лагеря в соседний городок Куртин был загражден французскими постами и т. д. Меры эти вызвали подавленность духа мятежников в массе, в то же время благодаря этому усилили влияние на нее вожаков, стремящихся спрятаться за массу и растворить в ней свою ответственность. В то же время мятежные солдаты стали позволять себе насилие даже над чинами французских войск: так ими были арестованы и продержаны 6 часов французский офицер с двумя унтер-офицерами, которые по приказанию французского коменданта расклеивали в лагере телеграмму Главнокомандующего. 22 августа генерал Занкевич ездил в лагерь Ля Куртин, чтобы в последний раз попытаться убедить мятежных солдат сложить оружие; однако на его приказ вызвать представителей от рот Комитет лагеря ответил отказом исполнить это приказание. Получив сведения о проезде через Францию 2-й Артиллерийской Особой бригады, находившейся в отличном порядке, генерал Занкевич по соглашению с Комиссаром Раппом решили воспользоваться этой частью для приведения силой оружия мятежных солдат к покорности. Командиру 2-ой Особой артиллерийской бригады генерал-майору Беляеву было поручено сформирование и командование сводным отрядом, составленным из частей вышеупомянутой артиллерийской бригады и 1-ой Особой пехотной дивизии. 9 сентября солдатам лагеря Ля Куртин было объявлено распоряжение Временного Правительства об отозвании наших войск из Франции в Россию, однако и после этого объявления мятежники упорно отказывались сдать оружие374. По просьбе артиллеристов из их состава была послана к мятежным солдатам выборная депутация, которая и вернулась через несколько дней, придя к убеждению о бесполезности переговоров. Также отрицательный результат дали уговоры мятежников выборными солдатами 1-й Особой пехотной дивизии. 14-го сентября375 была прекращена доставка пищевых продуктов в бунтующий лагерь. Однако эта мера могла иметь только моральный характер, так как в распоряжении бунтовщиков имелись значительные запасы продовольствия. Войска заняли назначенные позиции. Боевой состав отряда был 2500 штыков, 32 пулемета, 6 орудий. За линией расположения малочисленных наших войск в полутора километрах стала линия французских войск для тесной блокады лагеря Ля Куртин. В тот же день подполковник Балбашевский передал членам комитета лагеря Ля Куртин и в толпу мятежных солдат ультимативный приказ376 генерала Занкевича о сложении оружия бунтовщиками, с угро